Евгений Суворов

Представьте себе картину: вы просыпаетесь утром, подходите к зеркалу, а вам говорят: «Доброе утро! С сегодняшнего дня вы больше не киргиз-кайсак, а казах. А вы, уважаемый, больше не закавказский татарин, а азербайджанец. Распишитесь в получении новой родины!». Звучит как сюжет для комедии абсурда? А ведь именно такой «перезапуск матриц» пережили миллионы людей на руинах Российской Империи после прихода большевиков. Привет, друзья! С вами снова ваш карманный историк. Сегодня мы совершим путешествие во времени и заглянем в документы начала XX века. Мы разберемся, как называли себя предки современных жителей независимых республик до того, как в СССР им выдали паспорта с привычными нам национальностями. Спойлер: советские чиновники и этнографы сломали немало копий, пытаясь распутать этот клубок. Если бы чиновнику Российской Империи в XIX веке вы сказали слово «казах», он бы подумал, что вы странно выговариваете слово «казак» — тот самый, который с шашкой, на коне и поет «Ойся, ты ойся». До

Холодной осенью 1941 года, когда война уже дышала в затылок, молодая девушка из Севастополя шагнула навстречу судьбе. Её звали Мария Байда, и она стала не просто бойцом, а легендой, чьё имя гремело в окопах и концлагерях. Хрупкая, двадцатилетняя, с сердцем, полным отваги, она расстреливала врагов, спасала раненых и даже в плену не сдавалась. Эта история - о несгибаемой воле, о девушке, которая била врага не только пулями, но и верой в победу, и о том, как её подвиг перекликается с важностью умения спасать жизни в любое время. Мария Карповна Байда родилась в Крыму, в краю солнца и моря. Война застала её в 1941 году, когда она, окончив курсы санитарок, работала в кооперативе и помогала медицинской бригаде городской больницы. Осенью, когда фашисты подступили к Севастополю, Мария обслуживала санитарные поезда, перевязывала раненых, видела смерть и боль. Но этого ей было мало. Она хотела не просто спасать - она хотела сражаться. В ноябре 1941 года, когда советские войска отступали к Севас

Это не просто рассказ о битвах, не просто документ, записанный рукой солдата. Это — воспоминания того, кто пережил ад артиллерийского огня, стоя на грани жизни и смерти. Его имя уже не имеет значения, но его слова, его чувства, его страхи — всё это осталось в его дневнике, который, как неосознанное свидетельство войны, был найден советскими войсками. Этот дневник был написан в разгар Великой Отечественной войны. Молодой солдат Вермахта, попавший под первый массированный артобстрел советской артиллерии, пытался найти хотя бы малую отдушину в этом адском мире. Как только я услышал первые свисты снарядов, я понял — нас накроет. Каждый звук, каждый удар по земле — все было как последний вздох перед тем, как поглотит тьма. Обычный день стал адом, когда с той стороны, за линией фронта, загремели первые орудийные выстрелы. Мы стояли в траншее, на грани отчаяния и боли, готовые к любому исходу. Я не знал, сколько времени прошло, но ощущение, что смерть уже близко, не покидало меня. "Нам не выж

Репин писал своих бурлаков в 1872–1873 годах. Одиннадцать фигур на полотне. Художник делал натурные зарисовки несколько лет, жил рядом с артелями, разговаривал с людьми. Сохранились его записки о том, как он впервые увидел бурлаков с берега — и был поражён их видом настолько, что сразу решил писать. О еде в его записках — почти ничего. Между тем именно еда была тем, что держало артель вместе даже крепче, чем общая лямка. Котёл, который варили сообща, деньги в общую казну, разделённый хлеб — всё это было не бытовой деталью, а системой, без которой бурлацкий труд попросту не работал. Разобраться в том, чем питался бурлак, значит понять, как была устроена одна из самых странных трудовых организаций в истории России. Прежде чем говорить о еде, стоит объяснить одну вещь, которую часто понимают неправильно. Бурлак не был крепостным. Он не был каторжником. Он не был нищим, которому больше некуда идти. Бурлак был наёмным работником — и в пиковые годы первой половины XIX века, когда по Волге хо