Татьяна Маковская (Выходцева)

Скоро на наших экранах снова замелькают до боли знакомые лица. Каждый декабрь одно и то же: блестки, шампанское, идеально поставленные улыбки и слова о любви к стране, которые звучат так же отрепетированно, как новогодние номера. Я работаю в этой среде больше 30 лет и всё время ловлю себя на странном ощущении дежавю. Всё красиво, всё дорого, всё вроде бы искренне. Но почему-то внутри остаётся осадок. Мы привыкли называть этих людей элитой, королями сцены, голосом эпохи. Мы аплодируем им, покупаем билеты, смотрим «Голубой огонёк» фоном к салату оливье. И почти никогда не задаёмся вопросом: а почему они, заработав сотни миллионов, продолжают мотаться по стране без выходных, хватаясь за каждое корпоративное мероприятие, словно завтра всё закончится? Казалось бы, можно давно сбавить обороты, выбрать тишину, семью, покой. Но нет. Гастрольный маховик крутится как сумасшедший. И вот тут Никита Сергеевич Михалков вдруг вслух произнёс то, о чём в индустрии давно шептались, понижая голос и о

Максим сидел за рабочим столом, перед ним светился экран, на нём шли строки кода — ровные, сухие, одинаковые. Они сменяли друг друга без спешки, без смысла. Он не ловил себя на мысли «получилось» или «ошибся». Не было ни раздражения, ни интереса. Пальцы двигались механически: нажимали клавиши, стирали, снова набирали. Внутри — пусто. В какой-то момент он перестал различать время. День, вечер, неделя — всё растворилось в одном длинном «сейчас». Он мог бы сказать, что устал, но усталость предполагает чувство. А у него не было чувств. Была ровная глухая тишина, будто кто-то опустил на всё стеклянный колпак. Он видел индикатор часов в правом нижнем углу, видел, как меняется врем, но это было похоже на смену цифр в лифте: едешь, да, но куда — неважно. Он не ждал выходных. Не ждал ночи. За окном медленно шёл снег. Не красивый, из кино, а настоящий — мелкий, упрямый, как пыль из холода. Свет фонарей упирался в стекло и рассыпался на тонкие бледные полосы. Город в такие вечера будто перес