Мария Сатучина

Война закончится, но не так, как вы думаете. Не так, как говорят по телевизору, не так, как пишут в интернете. Монахи на Афоне увидели нечто, что перевернуло их понимание всего происходящего. И самое страшное, или, может быть, самое прекрасное, я до сих пор не могу определиться, это то, что конец зависит не от генералов и не от политиков. Он зависит от вас, лично от вас. Мир вам, дорогие мои. Это отец Николай. И сегодня я буду говорить с вами о том, о чём, может быть, не имею права говорить, но молчать больше не могу. Знаете, я 30 лет в служении. 30 лет я стою перед престолом. 30 лет слышу исповеди, 30 лет вижу, как люди приходят, сломленные, потерянные, испуганные. И за эти 30 лет я научился одному. Когда Господь хочет что-то сказать, он говорит: "Вопрос только в том, слышим ли мы". Так вот, неделю назад мне позвонили. Звонок был поздний, около 11:00 вечера. Я уже читал вечерние правила. Посмотрел на телефон, номер незнакомый, но код греческий. Я поднял трубку, и на том конце голос, к

Война закончится, но не так, как вы думаете. Не так, как говорят по телевизору, не так, как пишут в интернете. Монахи на Афоне увидели нечто, что перевернуло их понимание всего происходящего. И самое страшное, или, может быть, самое прекрасное, я до сих пор не могу определиться, это то, что конец зависит не от генералов и не от политиков. Он зависит от вас, лично от вас. Мир вам, дорогие мои. Это отец Николай. И сегодня я буду говорить с вами о том, о чём, может быть, не имею права говорить, но молчать больше не могу. Знаете, я 30 лет в служении. 30 лет я стою перед престолом. 30 лет слышу исповеди, 30 лет вижу, как люди приходят, сломленные, потерянные, испуганные. И за эти 30 лет я научился одному. Когда Господь хочет что-то сказать, он говорит: "Вопрос только в том, слышим ли мы". Так вот, неделю назад мне позвонили. Звонок был поздний, около 11:00 вечера. Я уже читал вечерние правила. Посмотрел на телефон, номер незнакомый, но код греческий. Я поднял трубку, и на том конце голос, к