наташа )

Мать говорила: ты вся в дядю Лёву. Я не понимала, почему это звучало как извинение. Квартира пахла пылью и чем-то ещё – табаком, книгами, временем. Три недели назад дядя Лев умер во сне, тихо, как жил. Мне позвонили из поликлиники, сказали: вы единственная родственница, надо забрать вещи. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя войти. Ближе к пятидесяти начинаешь замечать, как много всего заканчивается. Мама ушла пять лет назад. Отец – семь. Теперь дядя. Я осталась одна. Последняя в роду, если можно так сказать о семье из трёх человек, которые никогда не были по-настоящему близки. Часы на правой руке показывали полвторого. Дядя подарил их мне на восемнадцатилетие – простые, с круглым циферблатом и кожаным ремешком. Я до сих пор ношу их на правой, хотя все носят на левой. Привычка. Или что-то большее – я никогда не задумывалась. *** Квартира была крошечной. Однокомнатная, на первом этаже, с видом на мусорные баки. Книжные полки до потолка, продавленный диван, письменный стол у окн

Сегодня ушёл Алик. Ушёл, обещая вернуться, и мы доверились ему. Доверились с надеждой, что однажды он придёт и крикнет, что есть способ изменить жизнь к лучшему! Что можно излечить мать-природу, и мы вновь заживём, как жили. Без страха, без смертельного риска, с добрыми соседями. Быть может со временем появится электричество с бензином. Но что более важно, люди в новом мире будут умирать лишь от старости. Только когда наступит тот день? Когда два старика и девчонка смогут без опаски выйти на улицу, сесть в машину и поехать по гостям? Когда в нашей пустой, не считая трёх душ, деревне появятся другие люди? Я не знаю. Как не знает батя, как не знает Маринка. Потому и доверились Алику — чуть цинику, чуть романтику, и в целом хорошему парню. Ведь не зря же он оберег «Небесного Вепря» носит. Пусть и поможет возрождению рода людского... Хватит. Осушив кружку с козьим молоком, я оборвал бесплодные размышления и решил вернуться к делам насущным. — Ну что, дед, как жить дальше будем? — спросил я

На севере Кировской области, за посёлком Верхняя Лойма, стоит мёртвый лес — ни птиц, ни зверя. Местные говорят: кто срубит там дерево, тот себя и похоронит. Лесоруб Прохор работал бригадиром на делянке. Люди боялись «мёртвого леса» и туда не лезли, но заказ пришёл — и он, человек без суеверий, пошёл первым. В глубине нашёл колодец — круглый, ровный, будто камнем выложен, но стенки деревянные, как живые. Изнутри пахло землёй и чем-то тёплым, звериным. Прохор бросил туда камень — послышался плеск. А потом, секунд через десять, снизу кто-то повторил этот звук обратно. Он отшатнулся, но за спиной уже стояли его люди — только молчаливые, глаза стеклянные. Наутро их не нашли. Только свежие пни — штук двадцать, аккуратно уложенные, как кольца вокруг колодца. Через год туда снова пришли геологи. Колодца уже не было, а на месте делянки стоял молодой березняк. И в центре — огромная берёза, под которой торчала топорища без железа.

Муж ушёл тихо без крика, без разбитой посуды и громких слов. Просто однажды утром Вера проснулась и поняла, что в квартире слишком просторно. На его стороне кровати простыня была аккуратно заправлена, подушка лежала ровно, будто на ней давно никто не спал. В ванной не пахло его одеколоном, а на вешалке в прихожей висело на одну куртку меньше. Двадцать пять лет вместе, и всё уложилось в пару чемоданов. Вера сначала не поверила. Ходила по квартире, как по чужой: открывала шкафы, заглядывала в кладовку, проверяла балкон, будто он мог просто спрятаться, передумать, выйти и сказать, что это глупая шутка. На кухонном столе лежала записка, написанная его аккуратным, знакомым почерком: «Мне нужно пожить отдельно. Прости». Она перечитала её раз десять, но слова не менялись. Вера села на табурет и долго смотрела на стену, где висели часы с кукушкой, подарок свекрови ещё на новоселье. Кукушка выскочила, прокукарекала, будто ничего не случилось, и спряталась обратно. Вера вдруг подумала, что жизн

Анна всегда знала: если приехал отец, значит, сейчас станет спокойнее. Виктор Петрович, сухой и подтянутый мужчина за пятьдесят, имел одно незыблемое правило, которое соблюдал при любых обстоятельствах. Сначала три негромких стука в дверь. Потом пауза в пару секунд — время, чтобы тот, кто внутри, успел закончить мысль, допить чай или просто выдохнуть. И только после этого он поворачивал ручку. «В дом нужно входить с уважением к его тишине», — говорил он всегда. И неважно, спешил ли он отвезти внука в океанариум или приехал починить протекающий кран. В то утро Виктор Петрович появился во дворе, когда солнце только золотило верхушки старых тополей. Поднявшись на третий этаж, он привычно постучал, выждал, услышал торопливое «Да-да!» и вошел в прихожую. Квартира встретила его запахом вчерашнего кофе и детского пластилина. Из кухни выглянула Анна. Светлые волосы небрежно стянуты в пучок, под глазами — тени усталости, которую она тщетно пыталась скрыть дежурной улыбкой. — Пап, привет! Ты как