Людмила ОГНЕВА

Переноска стояла на коленях, и Марс внутри недовольно ворочался. Геннадий Павлович придерживал её большой ладонью, чтобы не съехала. В коридоре ветклиники пахло лекарствами и мокрой шерстью. Впереди в очереди была женщина с таксой, за ним - парень с попугаем в клетке. Обычное утро, обычная очередь. Геннадий Павлович не любил эти походы, но Марс последнюю неделю плохо ел, и откладывать дальше было нельзя. Коту одиннадцать лет. Старик уже, если по-кошачьи. Дверь в коридор распахнулась, впустив волну холодного воздуха. Вошла худенькая девушка с тёмным хвостом на голове, а на руках у неё - щенок. Маленький, светло-рыжий, с белыми пятнами на груди. Уши висячие, прижаты к голове. Девушка огляделась и села на свободный стул рядом с Геннадием Павловичем. – Много народу, - вздохнула она, перехватывая щенка поудобнее. Геннадий Павлович кивнул, не поворачивая головы. Он вообще не любил разговаривать с незнакомыми. После смерти Нины три года назад он и со знакомыми-то почти перестал. Только Марс,

Кота я заметил не сразу. Три дня он сидел у третьего пути, и три дня я проходил мимо – мало ли бродячих животных на станции. Но на четвёртый что-то заставило меня остановиться. Табло над головой мигнуло: «17:42, Северск – Берёзовая, прибытие». Кот поднял голову. Крупный, полосатый – рыжее с чёрным вперемешку. На шее красный ошейник, поблёскивает жетон. Поезд прогрохотал мимо платформы, не останавливаясь. Кот проводил его взглядом, потом медленно опустил голову и остался сидеть. Я посмотрел на часы. Без трёх минут шесть. Смена заканчивалась через час. – Домой бы шёл, – сказал я коту, сам не зная зачем. Он даже ухом не повёл. *** Двадцать три года я работаю на станции «Берёзовая». Начинал сцепщиком, потом выучился на дежурного. Здесь всё по расписанию: поезда, смены, перерывы. Мне так проще. Когда знаешь, что будет дальше, легче дышать. После Мишкиной операции это стало особенно важно. Два месяца назад ему вырезали что-то из головы – врачи объясняли, я кивал, но слова пролетали мимо. Зап

«Милый мой, дорогой Иосиф! Прости меня за такое письмо, но я не могу больше молчать. Я должна сообщить тебе только правду... Я пострадала на фронте. У меня нет рук и ног. Я не хочу быть для тебя обузой. Забудь меня. Прощай. Твоя Зина». Эти строки, надиктованные дежурной медсестре, были для 23-летней Зины Туснолобовой концом всего: любви, надежды, жизни. За восемь месяцев на фронте хрупкая девушка-санинструктор вынесла с поля боя 123 раненых бойца. А теперь лежала на госпитальной койке, беспомощная, искалеченная, уверенная, что ее жизнь закончена. Молодая женщина еще не знала, что ответ, который придет с фронта от жениха, не просто вернет ее к жизни, а превратит личную трагедию в один из самых мощных символов Великой Победы. Зина ушла на фронт добровольцем в 42-м, сразу после окончания курсов медсестер, и с первых же дней оказалась в самом пекле. Под Воронежем, на Курской дуге — везде она была там, где рвались снаряды и стонали раненые. Девушка ползла под шквальным огнем, перевязывала,