Татьяна Васильченко

— Местечко не уступишь, сынок? А то в тамбуре дует так, что кости стынут, а у меня ноги-то уж не те, что в молодости, стоять тяжело, того и гляди рассыплюсь. Андрей вздрогнул, выныривая из тяжёлой, липкой полудрёмы, и открыл глаза. За мутным, покрытым причудливыми морозными узорами окном утренней электрички плыла непроглядная чернильная темень. Вагон был полупустым, стылым и пах мокрой шерстью, застарелым табаком и почему-то мандариновой коркой. Он перевёл мутный взгляд на говорившую. Рядом с ним стояла невысокая, сухонькая старушка в объёмном пуховике невнятного серо-коричневого цвета и пушистой пуховой шали, заботливо обмотанной вокруг шеи. Из-под шали выбивались седые, похожие на лёгкий невесомый пух, пряди. В руках она держала объёмистую плетёную корзинку, накрытую клетчатым кухонным полотенцем. — Да, конечно, присаживайтесь, — хрипло отозвался Андрей, поспешно убирая с соседнего потёртого сиденья из дубового кожзаменителя свой дорогой кожаный портфель, стоимость которого равнялась