Наталья Анцупова(Чернова)

Кристина сняла с вешалки пальто и торопливо начала одеваться. — Ну куда ты опять всё время спешишь? Женщина обернулась к коллеге Маше. — А куда же ещё, ты ведь сама знаешь. Меня дома ждёт Анна Фёдоровна. Маша коротко хмыкнула. — Ты, Кристин, всё-таки странная. Она тебе совсем чужая. Сынок её крови из тебя выпил, а теперь ты решила свою жизнь окончательно угробить, посвятив себя больной старой тётке. Кристина спокойно улыбнулась, будто давно привыкла к этим разговорам. — Анна Фёдоровна очень добрая и порядочная женщина. У неё, кроме меня, никого нет. И я буду за ней ухаживать, что бы ты ни говорила. И вообще, скажи честно, тебе-то какая разница? — Да никакой мне разницы. Просто тебя, глупую, жалко. Тебе сороковик скоро стукнет, а ты всё одна. — Ну как стукнет, так и будем слёзы лить. А пока у меня всё замечательно. Я побегу, Маш. Кристина вышла на улицу и глубоко вдохнула колкий морозный воздух. Она сразу подумала о том, как там сегодня Анна Фёдоровна. Если свекровь чувствует себя терпи

Житейские истории Катя писала письмо со всей серьёзностью, какой только может быть у одиннадцатилетней девочки. Сидела за кухонным столом, кончик языка показывая из угла губ, выводила аккуратные строчки в тетрадном листе в клеточку. «Здравствуй, незнакомый солдат. Меня зовут Катя. Я учусь в пятом классе. У нас в школе проходит акция «Письмо солдату». Я не знаю, кому попадёт это письмо, но я хочу, чтобы ты знал: мы о вас помним. Ждём. Гордимся. Ты очень сильный, потому что защищаешь нашу Родину. У нас тут весна, на улицах лужи, с крыш капает. А у вас? Возвращайся скорее. И, пожалуйста, береги себя». Она не знала, что написать ещё. Вздохнула, сложила листок вчетверо и на следующее утро отдала учительнице. А потом, как это бывает в детстве, забыла. Забыла о письме, растворившемся в потоке таких же конвертов и посланий от других детей. Письмо Кати, вместе с десятками других, проделало долгий путь. Оно попало в часть, где служил старший сержант Алексей Гордеев. Комбат, раздавая корреспонден

– Ну, здесь мы поставим большой дубовый стол, а эту стенку, пожалуй, придется снести, чтобы расширить пространство для гостиной, – громкий бас Николая Петровича заполнил собой всё пространство уютной кухни, заставляя дребезжать чайные ложечки в стакане. Он расхаживал по квартире так, словно уже держал в руках документы о собственности, и хозяйским взглядом оценивал фронт работ. Марина стояла у плиты, механически помешивая остывающий борщ, и чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Она перевела взгляд на мужа. Андрей сидел за столом, опустив глаза в тарелку, и старательно делал вид, что его очень интересует узор на скатерти. – Николай Петрович, – Марина постаралась, чтобы голос звучал мягко, но твердо. – Какую стенку? Это несущая конструкция. И вообще, мы не планировали никакой перепланировки. Мы ремонт закончили всего год назад. Свекор остановился, заложил руки за спину и посмотрел на невестку с тем снисходительным прищуром, который всегда выводил ее из себя. Рядом с ним,

Есть минуты, которые стыдно вспоминать — не потому, что ты сделал что-то плохое, а потому что ты сделал всё, что мог, и всё равно не хватило. Марина потом часто думала: самое тяжёлое в бедности не пустой кошелёк. Самое тяжёлое — когда ты начинаешь заранее извиняться за своё существование: за шаги, за голос, за просьбу, за то, что твоим детям тоже надо тепло и сон. В ту ночь она не просила ничего. Она просто легла на ковёр рядом с близнецами — двумя маленькими, одинаково вздыхающими, чуть посапывающими комочками. У одного щёчки были горячее, у другого — холоднее, и Марина никак не могла понять, кому из них сейчас нужнее её ладонь. Она прижимала ладони к их спинкам по очереди, как будто могла согреть не только их, но и саму жизнь — чтобы она перестала быть такой колючей. Комната была чужая. Чужой дом. Чужой запах — дорогой мебели, чистящих средств и какой-то спокойной уверенности, которой у Марины не было давно. В этом доме всё было правильно: ковёр без пятен, шторы без складок, пос

На четвёртое утро Максим понял, что еды больше нет. Он стоял перед пустым холодильником и смотрел на полки, где ещё три дня назад лежали сосиски и хлеб. Сейчас там была только бутылка кетчупа и засохший огурец. Максим потянулся к огурцу, взял его. Помял в руке — мягкий, склизкий. Положил обратно. В шкафах тоже ничего не было — всё, что нашлось, братья съели вчера вечером. Он открыл еще один шкаф. Пустой. Потом еще один. Тоже пустой. Засунул руку в дальний угол — может, там хоть крошки какие-нибудь. Ничего. Максим опустился на пол прямо перед холодильником и обхватил голову руками. В груди все сжалось. Костя плакал на диване. Ему было всего четыре года, он не понимал, куда делась мама и почему так хочется есть. Лёша сидел рядом и молчал. Семилетний мальчик уже понял, что плакать бесполезно, но от этого голод не проходил. — Макс, я хочу есть, — тихо сказал Лёша. Максим поднялся с пола, закрыл холодильник и отошел к окну. Ему тоже хотелось есть. От голода сводило живот, во рту пересохло

Однажды, когда осенний вечер уже плотно укутывал избу, на пороге возник Василий Седов. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, в новеньких, явно с непривычки жмущих брюках и клетчатой рубашке. От него пахло дешёвым одеколоном и лёгким перегаром. Начало: https://dzen.ru/a/aYIOaharBx6OCkrY — Чего пришёл, Вася? — спросила Евдокия, не отрываясь от штопанья Вовкиных штанов. — Да так… Зашёл вот... Наливочки бы твоей, для смелости, — пробормотал он. — Наливочка – товар, Василий. За так не угощаю. — Знаю, — он полез в карман, достал монеты. — Продай бутылочку. — Из чего? — Ты-то из чего больше любишь, Дуся? — Из чёрной смородины, она ароматнее всего выходит. — Значит, смородиновую. Евдокия принесла из сеней бутылку с бумажной этикеткой «Смор.». Василий взял её, но с места не двигался. — Присяду? — робко спросил он. — Бери и иди. У меня не кабак. — Давай вместе по стопочке выпьем, Дуська. А то я так волнуюсь, прям аж душит что-то в горле. Евдокия взглянула на его простоватое, растерянное лицо и вд