Татьяна Морозова (Кошелева)

Лукас Вебер уже купил билет домой в Цюрих. Чемодан собран, все встречи закончены. Но знакомый Андрей полчаса названивал: "Один день. Просто посмотри парк." Лукас согласился из вежливости. Он владелец архитектурного бюро, проектировал для европейских королевских семей. В его опыте всё восточнее Вены выглядело как неудачная попытка копировать Европу. Сидел в такси и мысленно подбирал фразы. "Впечатляет", "интересно". То, что говорят, когда не хочешь обидеть. Он думал в душе посмеяться над русским парком. Через час рыдал и не мог говорить: «Вы скрывали это от всего мира». Вышел из машины. И фразы куда-то пропали. Город плавно переходил в зелень. Без границы. Без будки охранника. А дальше — камень, который стоит бешеные деньги. Конструкции сложные. Растения явно не местные. "Где кассы?" — Лукас оглянулся. "Нет касс. Бесплатно", — ответил Андрей. В Швейцарии за такое берут франков 30 минимум. Или это частная территория для членов клуба. А тут заходи кто хочешь. Просто так. Лукас считал в ум

— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли? Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук. — Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно. — Ох, бирюк, — вздохнула соседка, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Одичал ты, Петя. Анна твоя, царствие ей небесное, такого бы не стерпела. Она свет любила. При упоминании жены рука Петра дрогнула. Нож соскользнул, оставляя тонкую царапину на большом пальце. Выступила капля крови — густая, темная, как переспелая брусника. — Иди, Маша, иди, — тихо, но твердо сказал он. — У тебя козы не доены. А у меня… дела. — Какие дела у покойника в отпуске? — проворчала она, уходя, но Петр