Марина Грибанова(Храпова)

Он видел. Сквозь прищур ресниц, в предрассветной сизой мути сеней, Михаил видел, как Лена крадется к двери. Неслышный скрип половиц, осторожный щелчок щеколды — и вот уже ее тонкий силуэт растворяется в утреннем тумане, навсегда. Он лежал и не шелохнулся, будто спящий. Не потому что спал. А потому что понял: удержать силой можно все что угодно, кроме души, рвущейся навстречу собственной погибели. Ольховка в тот майский день 1940 года утопала в зелени и тишине, нарушаемой лишь кудахтаньем кур да далеким мычанием коровы. Но в доме Ивановых тишины не было. Воздух был густым, как кисель, и таким же кислым от непроговоренных обид. — Я не намерена это есть! — Ленин голос, уже не детский, но еще не совсем взрослый, звеняще-резкий, прорезал кухню. Михаил медленно опустил ложку в тарелку с дымящейся картошкой. Звук был негромкий, но в нем слышалось усилие. Его крупные, привыкшие к любой работе руки лежали на столе по обе стороны от миски, будто удерживая что-то невидимое. — Леночка, ну что ты…