Наталья Дулинова

Слушай, ты когда-нибудь задумывался, почему старики упорно топают по паркам, будто им кто-то медаль за километры даст? Вот и я видел таких – шаги считают, а в глазах ни искры. Недавно 78-летний сосед, Иван Сергеич, выдал мне: «Каждый день по три километра хожу, доктор посоветовал. А радости – как не было, так и нет». И тут меня пробило: нас же всю жизнь учили, что движение – это жизнь. Но после 70 эта формула трещит по швам. Я 15 лет с пожилыми общался по работе, и понял: дело не в том, сколько ты прошёл, а в том, как день прожил. Давай разберёмся, что реально важно, когда тебе за 70, и почему иногда лучше присесть и выдохнуть. Погнали! Я сам раньше думал: больше ходишь – дольше живёшь. Пока не встретил 90-летнего деда Мишу. Он дальше крыльца не ходил, но зато: Смотрел я на него и думал: вот же оно, настоящее! Не в шагах счастье, а в том, что душу греет. Да, двигаться надо, но не до изнеможения. И вот тебе пять штук, которые важнее любого фитнес-трекера. Плюс я подкину свежих данных от

Для большинства из нас Чёрное море — это ласковая волна, пахлава на пляже и дельфины у горизонта. Но если вы спросите океанолога, он скажет прямо: «Мы плаваем на крышке гигантского котла с ядом». Звучит как сценарий фильма ужасов, но давайте разберемся, где здесь правда, а где — страшилки для туристов. Как человек, привыкший к суровым просторам Казахстана, я люблю докапываться до сути: стоит ли паниковать? Чёрное море — это, пожалуй, самый грандиозный обман зрения, созданный природой. Мы смотрим на бирюзовую гладь, ныряем за ракушками и думаем, что это море такое же, как все остальные. Но это иллюзия. На самом деле, Чёрное море — это гигантский «слоеный коктейль», который бармен забыл взболтать. Ингредиенты в нём лежат друг на друге, почти не смешиваясь: Только вдумайтесь в цифры: 90% объёма моря — это безжизненная, ядовитая бездна. Глубина доходит до двух километров, и всё это пространство заполнено концентрированным раствором сероводорода ($H_2S$). Для всего живого это не просто «неп

Поезд, словно огромный железный червь, прогрызал пространство, оставляя позади километры заснеженной пустоты. Колеса мерно отстукивал гипнотический ритм: «та-дам, та-дам, про-щай, про-щай». Этот звук убаюкивал, но в то же время безжалостно отсекал Никиту от прошлой жизни. С каждым километром, с каждым перегоном шум, суета и бесконечная гонка бетонных коробок столицы становились все более призрачными. Никита сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В темном отражении на него смотрел незнакомец. Вроде бы те же черты: прямой нос, чуть впалые щеки, жесткая линия губ. Но глаза… В этих серых глазах застыла такая усталость, какая бывает у стариков, видевших слишком много зим. Ему было всего двадцать пять, но душа казалась выжженной пустыней. За окном менялись декорации великого спектакля природы. Сначала исчезли аккуратные, словно игрушечные, подмосковные дачи за высокими заборами. Им на смену пришли бескрайние, укрытые белым саваном поля, перечеркнутые черными нитками лесопосадок.