Галина Гарничева(Бесараба)

Сергей привёз бабу Шуру в четверг, на последней электричке. Она сидела в вагоне прямо — маленькая, в чёрном платке, с холщовой сумкой на коленях — и смотрела в тёмное окно с таким видом, как смотрят люди, которые всё уже видели и удивляться разучились. Сергей сидел напротив и молчал. Он не знал, правильно ли делает. Скорее всего — нет. Врач Инна Вадимовна, к которой они ходили последние четыре месяца, сказала бы — это регресс, Сергей Андреевич, это бегство от научного подхода в суеверия. Тёща Валентина Петровна уже сказала — ты с ума сошёл, привозить какую-то деревенскую старуху. Друг Лёха сказал — ну попробуй, хуже не будет. Хуже не будет. Сергей цеплялся за эти слова. Хуже было уже некуда. Аня перестала разговаривать в феврале. Не резко — постепенно, слово за словом, как убирают вещи из комнаты, пока комната не становится пустой. Сначала отвечала коротко, потом односложно, потом просто смотрела в ответ — не враждебно, не отстранённо, просто смотрела, как будто слова были на языке, к

Мне было шестьдесят два года, когда в мою дверь позвонили в половине третьего ночи. Я уже не спала крепко — в том возрасте сон становится тонким, почти прозрачным. Лежала и слушала, как тикают часы на кухне, как гудит холодильник, как скрипит за окном старый каштан. Звонок был долгим. Не торопливым — именно долгим, как будто тот, кто стоял за дверью, и сам не был уверен, хочет ли он, чтобы ему открыли. Я накинула халат и пошла открывать. За дверью стояла Вика. Моя дочь. Которую я не видела почти четыре года. Она была в лёгкой куртке — мороз стоял под двадцать — и держала на руках что-то завёрнутое в синее байковое одеяло с утятами. Я узнала его сразу: это было одеяло, которое я вязала ещё когда была беременна ею самой. Хранила в чемодане под кроватью — на память. Из-под одеяла торчал крошечный кулачок. Совсем маленький — как лесной орешек. Ему было восемь дней. Я взяла его на руки. Он не проснулся — только причмокнул губами и зарылся глубже. И вот тут у меня задрожали руки.

Впервые я услышала эту мелодию в десять лет. Хотя «услышала» не совсем уместно. Она не звучала нигде, кроме моей головы. И как бы ни старалась, я не могла воспроизвести её голосом. Моё невнятное «м-м-м-м-м-м» не передавало той колокольчиковой мелодичности, которая звучала внутри меня. Сейчас мне двадцать семь и резонно возникает вопрос, а как вообще я могла запомнить то, что было семнадцать лет назад? А всё очень просто: в тот день родители сказали мне, что умерла бабушка. Оказывается, это случилось почти месяц назад, но они не знали, как мне об этом сообщить. Я тогда сдавала вступительные экзамены в очень-очень крутую гимназию. Я бредила учёбой там и весь четвёртый класс усиленно готовилась. Тогда мне казалось, что я недостаточно много занимаюсь, но сейчас, глядя, как «готовятся» к контрольным мои племянники, понимаю: я была практически одержимой. Словно мне за ночь надо выучить учебник по латыни. И это в десять лет! Так вот, бабуля умерла как раз за неделю до экзаменов. И родители не