Татьяна Звягинцева (Копытко)

— Лен, опять она! — прошипел Максим, выглядывая в глазок. — Стоит с судочком каким-то. Я застыла на кухне с чашкой кофе в руках. Звонок повторился — настойчивый, длинный. — Не открывай, — быстро сказала я. — Сделаем вид, что нас нет. Мы переглянулись и замерли, как провинившиеся школьники. За дверью послышалось тихое покашливание, шарканье тапочек, а потом удаляющиеся шаги. — Фух, — выдохнул муж. — Думал, не уйдёт. Я подошла к двери и осторожно заглянула в глазок. Соседка уже скрылась за поворотом лестницы, но на коврике перед нашей дверью стоял пластиковый контейнер с запиской: "Милые мои, испекла вам пирог с вишней. Приятного аппетита! Ваша Вера Николаевна". — Макс, она всё равно оставила, — устало произнесла я, открывая дверь и забирая судок. Три месяца. Ровно три месяца с тех пор, как мы въехали в эту квартиру на пятом этаже старого панельного дома, наша соседка сверху превратилась в настоящее испытание. Каждые два-три дня Вера Николаевна спускалась к нам с очередным угощением: то

ТЫ, НАВЕРНОЕ, УЖЕ ЖЕНИЛСЯ… Это не сюжет хоррора. Это не дневник выживания на Марсе. Это история, от которой холод бежит по спине даже в августовскую жару. 1942 год. Самая мясорубка войны. Пока где-то гибнут на передовой, в горах Памира четверо мужчин с погонами НКВД оставляют женщину с двумя детьми — и уходят. Говорят: «Жди. Мы за тобой вернёмся». И не возвращаются. Меня зовут не Иван, не Андрей и не Михаил. Но когда я читаю дневник Анны Гуреевой — женщины, которую бросили на высоте 4400 метров с мёрзлым младенцем и десятилетним сыном, — у меня внутри всё выворачивается. Потому что это не просто история о выживании. Это — история о предательстве. О том, как в человеке умирает человек. Пятеро мужчин, сотрудник Наркомата, пилот, офицеры, Анна и её двое сыновей летят на Р-5 из Душанбе в Хорог. Самолёт старый, но другого пути через эти горы нет. На борту — женщины быть не должно. Но война, как и жизнь, редко спрашивает разрешения. У Анны — шестимесячный Валера и десятилетний Саша. Муж ждёт