Александр Шерин

Лето в тот год выдалось жарким и было беспощадным. Старожилы, которых в окрестных деревнях осталось по пальцам пересчитать, крестились на безоблачное небо и шептали, что Земля, должно быть, прогневалась на людей и решила сжечь себя заживо. Солнце, казалось, решило наверстать упущенное за все предыдущие дождливые десятилетия и теперь выжигало тайгу с методичностью безумного художника, стирающего неудачный набросок, чтобы оставить лишь чистый, обугленный холст. Матвей Ильич вышел на крыльцо своего кордона, щурясь от яркого, режущего глаза утреннего света. Ему было пятьдесят пять, но в этих краях возраст измерялся не годами, проставленными в паспорте, а пережитыми зимами, пройденными километрами и количеством друзей, которых пришлось проводить в последний путь. Крепкий, как мореный дуб, пролежавший в воде сотню лет, с лицом, изрезанным глубокими морщинами-шрамами, он напоминал старый пень, который невозможно выкорчевать ни бурей, ни временем. Его руки, широкие и мозолистые, привыкли к

Он увидел её случайно. Мороз был такой, что воздух звенел. Минус двадцать, не меньше. Люди шли, уткнувшись в воротники, спешили домой, к теплу, к ужину, к телевизору. И только она сидела у подъезда — маленькая, сгорбленная, в старом пальто, которое когда-то было коричневым, а теперь стало неопределённо серым. Платок съехал набок, руки дрожали, губы были синими. Он сначала прошёл мимо. Потом остановился. Не потому, что был добрым. Не потому, что герой. Просто что-то кольнуло внутри — будто вспомнил кого-то давно забытого. Мать? Бабушку? Или себя, когда однажды понял, что никому не нужен. — Бабушка… — он подошёл ближе. — Вы чего тут сидите? Она подняла глаза. Очень светлые. И какие-то пустые. — Жду… — тихо сказала она. — Может, откроют. — Кто откроет? — Сын… — она замолчала. — Или не сын. Я уже путаюсь. Он вздохнул. В кармане у него были ключи от квартиры. Служебная, временная. Он уезжал в другой город на неделю, квартира всё равно пустовала. — Слушайте, — сказал он резко,