НАТАЛЬЯ СМЕКАЛИНА (БАБЕНКО)

Метель заметала старый УАЗ, пробирающийся сквозь алтайскую глушь. За рулем сидел Сергей — ветеран с пустыми карманами и тяжелым прошлым. Рядом дремал его единственный друг, хаски Арктос. Впереди их ждала развалюха, купленная на последние деньги: сгнившая крыша, выбитые окна и тишина, от которой звенело в ушах. Сергей надеялся просто исчезнуть здесь, спрятаться от мира. Но едва они переступили порог, пёс повел себя странно. Вместо того чтобы греться, Арктос вздыбил шерсть и начал глухо рычать на пустой угол комнаты. Сергей думал, там крысы. Но когда он поднял гнилую доску, по спине пробежал холод. Дом был не пуст. Он хранил секрет, который ждал своего часа 70 лет. 👉 Что произошло дальше — смотрите в этом видео: Сергей Волков смотрел на свое новое жилище с горькой усмешкой. Покосившаяся изба, вросшая в землю, напоминала его самого — побитого жизнью, уставшего от бесконечных войн. Единственным существом, которое держало его на плаву, был Арктос. Хаски с пронзительными голубыми глазами,

Звонок в дверь прозвучал не просто громко — он был наглым. В девять утра воскресенья в ЖК бизнес-класса так звонить могли только пожарные или полиция. Руслан с трудом оторвал голову от подушки. Во рту пересохло после вчерашнего игристого. Рядом завозилась Полина. Мы встречались всего месяц, и я еще не привык к ее манере спать в маске для глаз. — Русь, ну кого там принесло? — капризно протянула она. — Открой, а? У меня доставка только на двенадцать. Я накинул халат, сунул ноги в тапки и, чертыхаясь, поплелся в прихожую. На экране видеодомофона топтались две фигуры. Камера искажала пропорции, делая головы огромными, а ноги короткими, но я узнал их мгновенно. Серый пуховик матери, который она носит, кажется, пятый год. И отцовская кепка-восьмиклинка. Внутри что-то оборвалось. Липкое чувство стыда смешалось с раздражением. Зачем? Почему без звонка? — Русланчик, это мы! — голос матери пробился сквозь динамик, дрожащий и виноватый. — Открывай, сынок. Я нажал кнопку. Щелкнул замок. Полина уже

Анатолий Иванович не любил слово «одиночество». Он предпочитал «простор». Простор старого кордона «Глухая Падь», где он был и лесником, и сторожем, и единственным постоянным обитателем на двадцать километров вокруг. После того как сын, закончив институт, остался в городе, а жена, не вынеся тишины и медленного угасания в глуши, уехала вслед за ним, Анатолий остался один на один с лесом. И лес стал его семьей, языком, дыханием. Он знал каждую тропу, каждую характерную сосну, каждый ручей. Его домом была бревенчатая изба с печкой, а жизнью — бесконечный, тихий диалог с чащей. Однажды в конце мая, после сильного ночного ливня с грозой, он пошёл проверять отдалённый квартал. Воздух пах сырой хвоей и землёй. И вдруг этот свежий запах перебил другой — едкий, горький, тревожный. Запах гари. Но не костра — чего-то химического, синтетического. Анатолий, насторожившись, свернул с тропы в сторону оврага. Картина, открывшаяся ему, заставила сжаться сердце, привычное к лесным невзгодам. На дне