Клавдия Алехина

22 июня 1941 года семилетний Вася Лановой с двумя сестрами вышел из поезда на станции Абамеликова под Одессой. Над их головами летели сотни немецких самолетов. Они ехали к деду на каникулы и не знали, что началась война. Мать осталась в Москве — работала на химическом заводе. Дети оказались в оккупации, а родители не знали, живы ли они. Не знали они и того, что встретятся снова только через три с половиной года. Встреча произошла в 1944-м. Красная Армия освободила эти места, и мать наконец смогла приехать за детьми. Ехала на арбе – деревенской повозке, которую медленно тянули два вола. "Старшая сестра из дома мне кричит: "Мама приехала!" – вспоминал Лановой. – Я помчался наверх, обогнал одну сестру, вторую сестру и побежал к станции. Два вола тянут арбу, на арбе сверху сидит какая-то бабушка и в упор смотрит на меня. Издали худая, худая... Я пробежал мимо" Мальчик не узнал собственную мать. Она так изменилась за эти годы — измученная, исхудавшая. А он вырос, загорел, стал говорить по-у

Ветер выл так, будто сама гора пыталась вытолкнуть из себя всё живое. Минус сорок – это не холод, это приговор для всякого, кто окажется снаружи без укрытия. Буран шёл третьи сутки, и мир за стенами зимовья превратился в сплошную белую муть. Я подбросил поленья в печь и вернулся к окну. За изморозью на стекле не различалось ничего – ни хребта вдали, ни елей у края поляны. Только снег, снег и темнота. Семьдесят лет. Восемь зим в одиночестве. Я давно перестал считать это наказанием – скорее, сознательным выбором. После Айсулу впускать кого-то в дом означало впускать новую боль. Моя Айсулу, – болезнь съедала её изнутри, а я ничего не мог сделать. Только держать за руку. Только смотреть, как гаснет свет в её глазах. После таких проводов человек или ломается, или закрывается. Я закрылся. Проще не привязываться. Проще держать дверь запертой. Звук у входа я сперва принял за треск наста под весом снега, съезжающего с крыши. Потом он повторился – глухой, настойчивый, низкий. Не стук. Что-то скр