Галина Анисько (Югрина)

Парадокс Святого: Зачем миллиардер отказался от Москвы и продал империю, чтобы построить Рай в Краснодаре? Я, признаюсь честно, всегда с большим скепсисом относился к историям про «успешный успех». Когда мне рассказывают про миллиардеров из списка Forbes, я обычно зеваю. Для меня это всегда было слишком холодно, цинично и бесконечно далеко от реальной жизни. Ну где они, с их яхтами и лондонскими особняками, а где мы? Но история Сергея Галицкого (урожденного Арутюняна) заставила меня не просто пересмотреть свое отношение. Она меня, взрослого мужика, пробила на эмоции. Это не просто биография парня, который «смог». Это, пожалуй, самая драматичная русская история за последние 30 лет. Это сюжет о том, что происходит, когда ты взбираешься на самую вершину финансового Олимпа, смотришь вниз и понимаешь: даже все деньги мира не могут купить тебе две вещи — здоровье и вечность. Я пересмотрел десятки интервью, изучил хронику его жизни и увидел в ней три совершенно разные личности. Три версии од

Арман Леруа, архитектор из Лиона, приехал в Екатеринбург уверенный, что Россия для него — понятная страна. Ну да, холод. Ну да, люди не улыбаются просто так. Ну да, очереди — национальный спорт. Что тут ещё понимать? Но одна маленькая фраза жены открыла ему дверь в мир, о котором не пишут в путеводителях. — Завтра мама приезжает, — сказала Анна так спокойно, будто объявляла о переносе мусорного бака. Арман ждал короткого визита на чай. Он думал, что понял Россию... Пока не вошла русская бабушка и не начала переставлять банки. Ошибался. Получил — смену власти. Когда тёща входит в дверь, а Франция выходит из зоны комфорта На следующий день в дверях стояла Татьяна Петровна. Чемодан — как переносной гуманитарный склад. Взгляд — как у человека, который сейчас развернёт боевые порядки. Первое, что она сказала: — Где у вас большая кастрюля? Арман стоял и пытался вспомнить, на каком этапе обсуждали ремонт кухни. Оказалось: ни на каком. В России бабушка не заходит аккуратно. Она вступает в

Глава 14. Снайпер Лия Утро 14 января 1944 года выдалось обманчиво тихим, почти безмятежным. После яростного ночного штурма станции Насва, после огненной круговерти и того самого письма, написанного в захваченном блиндаже, батальону дали всего несколько часов. Перевести дух. Подсчитать безвозвратные потери. И приготовиться к худшему. Худшее имело короткое, но зловещее имя — деревня Казачиха. — Это не Насва, бойцы, — комбат Моисеев, чьё лицо стало серым от усталости, говорил тихо, но его слова впивались в сознание каждого. Он стоял у карты, небрежно расстеленной на капоте трофейного «Опеля». — Насва — станция. А Казачиха — полноценный «укрепрайон». Крепость. Разведка доложила: там всё перепахано. ДЗОТы в три наката брёвен, минные поля и пулемёты, бьющие перекрёстным огнём. Они нас ждут. Комбат обвёл взглядом своих солдат. Измотанных, закопчённых, с воспалёнными от бессонницы глазами. Его взгляд задержался на снайперской группе — Лие, Наде, Зине. — Задача снайперам та же, — голос Моисее