Евдокия Суслова (Игловикова)

Дом был не домом, а крепостью из стекла и стали, холодным шедевром современной архитектуры, парящим над городом. В одной из его бесчисленных комнат, больше похожей на музейную витрину, умирала Алиса. Шестнадцать лет, прозрачная кожа, синие тени под глазами, в которых потух весь свет. Две недели назад она замолчала, а потом отказалась от еды. Её тело, и без того хрупкое, стало тенью. Она лежала, глядя в бездонный потолок, и желала только одного – раствориться, исчезнуть, перестать быть дочерью Арсения Коровина, «дочерью олигарха», живым придатком к его империи. Её отец, человек из стали и ледяного расчёта, метался между безумием и гневом. Он скупал целые клиники, привозил светил мировой медицины, которые разводили руками. «Нервная анорексия на фоне глубокой депрессии. Психосоматика. Нужна не медицина, а причина». Причину он понять не мог. У неё было всё: редкие платья, собственная яхта, любая прихоть – закон. Но в её глазах была пустота бескрайней, тоскливой тюрьмы. В отчаянии он с

Убедившись, что в кухонном блоке никого не осталось, Лика тяжело оперлась о край раковины. Спина гудела после четырнадцати часов на ногах, а руки покраснели от агрессивных моющих средств. Девушка стряхнула воду с последней вымытой фаянсовой тарелки и аккуратно поставила ее в сушилку. Помещение дышало гулкой тишиной, прерываемой лишь мерным гудением промышленных холодильников. Она нервно оглянулась на дверь. Оказавшись у дальнего стеллажа, где повара оставляли списанные продукты, Лика торопливо смахнула какой-то небольшой сверток в недра своей потертой сумочки. Сердце колотилось где-то в горле: выносить остатки строго запрещалось правилами ресторана, но дома ее ждали. Выбора не было. Спустя мгновение она уже быстрым шагом миновала пост охраны у служебного выхода, бросив дежурному короткий кивок, и растворилась в колючих зимних сумерках по пути к автобусной остановке. Утро принесло катастрофу. Едва управляющий — Олег переступил порог своего заведения, как на него коршуном налетел бледны

Этот стук в дверь я ждала восемь лет. Каждую ночь, засыпая под мерное дыхание Лидии Петровны, я представляла, как он стоит на пороге. Как он будет плакать, умолять, валяться в ногах. Как я захлопну дверь прямо перед его носом. Но когда я открыла, я не увидел того самоуверенного красавца-пилота, который когда-то сказал: «С тобой, Верка, как в болоте — тихо, тепло и тонешь медленно». Передо мной стоял седой, сломленный человек с пустыми глазами и одним потрёпанным чемоданом. И я поняла — моя месть только начинается. Потому что настоящая расплата — не в гневе, а в милосердии, которое жжёт горше любого огня. Часть 1: Последний раз я видела Артёма живым и счастливым ровно восемь лет, четыре месяца и двенадцать дней назад. Он стоял в дверях нашей спальни, уже без обручального кольца, с лёгким дорожным чемоданом в руке. За его спиной маячил розовый крупный чемодан Яны. — Всё, Вера, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Ключи от гаража на тумбе. За материком присмотри. И не делай из себя

Марфа Степановна ходила на старый погост по пятницам. Не «по привычке» — по необходимости: там, под покосившимся крестом, лежал её Сашка, младший. С тех пор как его не стало, в доме будто выключили звук: всё движется, всё делается, а внутри пусто, как в вымерзшей избе. В тот день она шла своей тропкой и думала только о том, что надо бы поправить венок и подсыпать земли у оградки. И уже почти дошла, когда под клёном увидела серый комок на мокрой листве. Сначала ей показалось — мешок. Потом — что это зверь. И только когда она подошла ближе, у неё в груди что-то оборвалось: это был мальчишка. Лет девяти-десяти. Свернулся калачиком, будто хотел стать маленьким, незаметным, чтобы его не нашли даже беды. Марфа присела, забыв про колени. Коснулась лба — холодный. Не ледяной, но такой, что сердце у старухи ухнуло вниз. — Эй… — прошептала она, наклоняясь к его лицу. — Слышь… ты живой? Он дышал. Слабо, неровно. Во сне тихо стонал — как люди стонут, когда им страшно даже во сне. Марфа тряхнула ег