Наталья Бычкова (Дорофеева)

Субботнее утро 1976 года в подмосковном Пушкино было по-осеннему прохладным и солнечным. Воздух, чистый и прозрачный, звенел от нетерпеливого гула голосов, стекавшихся к городскому рынку. Сегодня был особый день — ярмарка обуви. Событие не рядовое, а потому народу набилось видимо-невидимо. Гале было всего двадцать один, а на руках у неё, сидела укутанная годовалая дочь Леночка. Шли они, в общем-то, просто «посмотреть». Денег на новую обувь не было, только на недельные продукты, а соблазн был велик. Что за модели привезли? Какая замша, какая кожа? Сердце молодой женщины, недавно ставшей матерью, но не растерявшей любви к красоте, рвалось на этот праздник жизни. Протиснувшись с Леной сквозь толпу, Галя сразу увидела их. Черные сапожки на аккуратной подошве, с изящным каблучком. Они будто светились среди прочего товара. Она мысленно примерила их к своему самому модному бордовому плащу с накладными карманами. Сочетание было идеальным. Она даже взяла один сапог в руку, ощутила мягкость кож

У меня довольно часто спрашивают: — Пётр, вот собака делает какую-то ерунду: на одно место рычит, на другое лает, в третье тянет — это что, мистика или нам пора к психиатру? Я каждый раз вздыхаю и говорю свою любимую фразу: если животное делает «ерунду» по одному и тому же сценарию, не один раз, а десять, проблема, скорее всего, не в голове животного. Проблема в реальности вокруг него. Так ко мне и пришла история про окно на кухне. Марину и Игоря я знал давно. Обычная городская семья: двое взрослых, подросток, ипотека, ремонт, который «мы вот уже почти закончили, осталось только плитку в ванной доклеить» — и эта фраза живёт у них уже третий год. Собака у них была — метис, что-то овчаристое с дворнягой, рыжий, умный, с неудачно величественной кличкой «Ричард». Кличку выбирал сын после урока истории, когда проходили королей. Потом вырос и стеснялся звать во дворе «Ричард, ко мне!», а собака не стеснялась. Ричард был из тех собак, про которых говорят «золотой пёс»: не дёргает, не грызёт,

Житейские истории Осиротел Ванюша, когда не было ему и трех. Старших братьев забрали в детдом, а его — пожалел дед, сухой и седой. «Мал еще. Пропадет». Так и пошли по жизни — старик да мальчишка. В церковь вместе, на службы. Ваня, добрый и послушный стал прислуживать в церкви. Мечтал стать священником. А после службы — играл с «поповичами», сыновьями батюшки, заглядывая в их устроенный мир. И был один из дней Страстной седмицы, время глубокого покаяния и молитвенного сосредоточения. «Поповичи» вышли за калитку, жуя что-то с таинственным и довольным видом. — Пирожки, — поделились они. — С яйцом. Ваня замер. Мир его, выстроенный на простоте «можно» и «нельзя», дрогнул и съежился. — Так… пост же… — выдавил он в недоумении. Старший мальчик снисходительно махнул рукой: — Нам мама сказала: есть можно. Только не на виду, не показывая никому... Слова были просты. Но для Вани мир рухнул, слова разломали скрижали. Вера — не твердыня, а ветхая завеса, за которой взрослые договариваются о чём-то

Нина Петровна держала в руке листок с печатью, как будто он мог обжечь. В коридоре МФЦ было тесно, люди стояли вплотную, кто-то спорил с охранником про талон, кто-то шептал в телефон. Нина Петровна прижала папку к груди и посмотрела на фамилию в строке «Правообладатель». Фамилия была знакомая, родная по семейным фотографиям, по школьным тетрадям внуков, по подписи в открытках к восьмому марта. Но это была фамилия зятя. Она перечитала ещё раз, медленно, по буквам, будто могла ошибиться. Адрес участка, кадастровый номер, площадь. Всё совпадало. Дача, куда она каждую весну везла рассаду в пакетах из-под молока, где летом сидела на крыльце и слушала, как в соседнем доме включают телевизор, где осенью собирала яблоки и думала, что оставляет дочери не деньги, так землю. А в бумаге земля была не дочери. Нина Петровна вышла на улицу, остановилась у ступенек и достала из кармана таблетки от давления. Запила водой из маленькой бутылки, которую всегда носила с собой. В голове было пусто и шумно о