Рамзиля Фасхутдинова

Дождь шёл уже третий день подряд — без пауз и передышек, словно кто-то там, наверху забыл закрыть кран. Капли били по стеклу ровно и настойчиво, и в этом стуке слышалась своя музыка. Но не та, что зовёт танцевать, а та, под которую грустят и думают. Небо висело низко, стирая разницу между утром и вечером, и казалось, что время не идёт — просто тянется, медленно и однообразно. За окном темнела деревня. Яблони у забора опустили ветви, листья сползали в грязь и липли к земле. Дорога за оградой превратилась в глинистую кашу — хлюпала под ногами, и по ней вряд ли кто-то пошёл бы просто так. Разве что Борман — соседский двортерьер. Он иногда пробегал мимо, оставляя цепочку следов, словно отмечался: «жив». Потом исчезал и он — и снова оставалась пустая дорога. Внутри было тепло, но сырость всё равно пробиралась в дом — упрямо и незаметно. Печка потрескивала, будто ворчала по-стариковски, от нее пахло сухими дровами, смолой и дымком. Над плитой висели мешочки с душицей — Татьяна сушила её