Евгений Блошкин

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в

Он привык к боли. На экране его били, калечили, швыряли об деревья — и он вставал. Но дома его добивали равнодушием. Иван Лапиков, чьё лицо стало символом русского характера, прожил жизнь, которая больше похожа на жестокий эксперимент: сколько может вынести человек, который любит? Его жена бросила их дочь на вокзале и сбежала. А он. . . он годами вымаливал её прощение. Возил ребёнка через всю страну к матери, которая даже не выходила его встретить. Стоял у плиты, пока она презрительно морщилась от запаха его котлет. И продолжал любить. Почему? Его первый крик раздался не в больнице — он родился в поле, на стерне. Июль 1922 года, жара, работа не ждёт. Мать присела среди колосьев, и младенец появился на свет под открытым небом. Грубая земля коснулась его кожи раньше, чем материнские руки. Этот старт определил всё: быть ближе к почве, чем кто-либо другой. Семья Лапиковых была зажиточной — смертный приговор в тридцатые. Когда началась коллективизация, родители бросили всё и побежали. Кочев