Людмила Кукаренко (Баева)

Я ЖДАЛА ИХ ЗВОНКА ТРИСТА СОРОК ДВА ДНЯ Меня зовут Валентина. Мне пятьдесят восемь лет. У меня двое детей, трое внуков, которых я почти не видела, и триста сорок два дня — именно столько я считала дни без единого звонка от собственных детей. Я не умерла. Я не сошла с ума. Я просто научилась жить с болью, которая не проходит — она только меняет форму. Эту историю я долго не решалась рассказать. Боялась осуждения. Боялась, что скажут: сама виновата. Боялась, что дети прочитают и обидятся ещё сильнее. Но потом я поняла: молчание меня убивает тихо, а слова — хотя бы дают шанс выжить громко. Я пишу это не для того, чтобы выставить детей в плохом свете. Я пишу это для таких же матерей, как я. Для тех, кто сидит вечером у окна и смотрит на телефон. Кто придумывает поводы позвонить первой, а потом нажимает отбой, так и не дождавшись гудка на том конце. Для тех, кто выучил наизусть расписание автобусов до города, где живут дети, — на случай, если вдруг позвонят и скажут: «Мама, приезжай». Н

Бриллиант на безымянном пальце Натальи весил пять карат и стоил как небольшая гостиница в Черногории. Он был идеальным: чистым, холодным и совершенно бездушным. Точно таким же, как и её муж, Виктор Громов. В этот вечер в их особняке на Рублевке давали прием. Наталья стояла у панорамного окна, сжимая в руке бокал ледяного шампанского. В отражении стекла она видела себя: безупречная укладка, платье от кутюр, макияж, скрывающий усталость в глазах. Она была частью интерьера. Дорогой вазой, которую Громов выставлял напоказ, чтобы подчеркнуть свой статус. — Наташа, почему ты стоишь одна? — Голос Виктора раздался прямо над её ухом. От него пахло дорогим табаком и коньяком. — Улыбайся. Здесь сегодня министр. Ты должна сиять. — Я устала, Витя, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Голова раскалывается. Громов усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли сочувствия. Он бесцеремонно взял её за подбородок и повернул к себе. — Послушай меня, куколка. Я плачу за твои головные боли лучшим врачам.

Ресторан «Изумруд» сиял так ослепительно, что у Алёны к вечеру начали болеть глаза. Хрустальные люстры, тяжелые атласные скатерти и официанты, скользящие между столами подобно теням, — всё это казалось ей декорациями к чужому, слишком дорогому фильму. На ней было платье из тонкого вологодского кружева, которое три месяца вручную плела её бабушка в их тихом селе под Великим Устюгом. Алёна знала, что оно уникально, но под холодным взглядом свекрови чувствовала себя так, будто надела старую мешковину. Маргарита Степановна, мать Артёма, была женщиной «старой закалки» и непоколебимого городского самомнения. Она работала искусствоведом в местном музее, носила жемчуг даже дома и считала, что её единственный сын совершил самую большую ошибку в жизни, когда поехал в экспедицию на север и привез оттуда «эту пастораль». — Улыбайся, Алёнушка, — шепнул Артём, сжимая её ладонь под столом. — Мама просто нервничает. Она привыкнет. Алёна кивнула, но комок в горле мешал дышать. За столом со стороны неве

— Собирай чемоданы и проваливай к мамочке! Голос Игоря, сорвавшийся на визг, эхом отлетел от высоких потолков нашей дизайнерской гостиной и разбился о холодный глянцевый ламинат. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом и вздувшейся венкой на шее. В его глазах плескалась абсолютная, железобетонная уверенность в своей власти. Он был свято убежден, что мне некуда пойти. Что я, как и всегда, проглочу обиду, расплачусь, упаду на колени и буду умолять его не рушить наш «идеальный» брак. Он думал, что я стерплю. Ведь я терпела последние пять лет. Терпела его пренебрежительные смешки в адрес моих увлечений. Терпела долгие ночные отсутствия, пахнущие чужими духами и дорогим алкоголем. Терпела унизительные лекции о том, что без его денег и связей я — пустое место, серая мышка, которой просто повезло вытянуть счастливый билет. Я смотрела на него сейчас, на этого чужого, разъяренного мужчину в дорогой шелковой рубашке, и вдруг поняла, что внутри меня больше ничего нет. Ни бо

Вечер в доме Соколовых обещал быть «образцово-показательным». Катя порхала между кухней и гостиной, поправляя накрахмаленные салфетки и выставляя на стол фамильную посуду. Сегодня праздновали тридцатилетие её мужа, Артема. Собрались «нужные» люди: коллеги из администрации, пара местных бизнесменов и, конечно, главная скрипка этого оркестра — Вера Павловна, её свекровь. Вера Павловна, женщина с высокой прической и взглядом, способным заморозить кипяток, всегда считала Катю «временным недоразумением». Катя была из далекой деревни под Костромой, работала библиотекарем и обладала той тихой, неброской красотой, которую такие женщины, как Вера Павловна, путают с бесхарактерностью. — Катенька, ну кто так режет буженину? — раздался за спиной вкрадчивый голос свекрови. — Это же не сельская свадьба. Ломтики должны быть прозрачными. Впрочем, чему я удивляюсь... Катя только улыбнулась, не поднимая глаз. Она привыкла. Ради Артема она научилась терпеть колючие замечания, научилась готовить сложные с