Светлана Нечаева

«Хочу умереть там, где все мои богатства скоплены», – попросила 68-летняя Агриппина Абрикосова, лежа на даче в Сокольниках. Под богатствами она имела в виду не фабрики, дома и драгоценности (коих у нее было в избытке), а своих 22 детей и несколько десятков внуков. Принесла вам добрую и уютную осеннюю историю самой многодетной бизнес-леди дореволюционной России. Москва, 1849 год. Шестнадцатилетняя Агриппина Мусатова стоит перед отцом – суровым купцом Александром Борисовичем Мусатовым, владельцем парфюмерных и табачных фабрик. Домостроевские порядки в доме не допускают возражений. «Выходишь замуж за Абрикосова», – объявляет отец, и точка. Алексей Иванович Абрикосов – двадцатичетырехлетний купец третьей гильдии, работающий главным бухгалтером у торговца Хофманна. Невзрачный на первый взгляд жених без гроша за душой (бизнес его отца потерпел крах) оказался невероятной находкой для юной Агриппины: проницательный Мусатов разглядел в молодом человеке деловую хватку. Приданое составило внуши

Замуж я идти не хотела. Боялась.  - Чего? - спросите вы. Что жизнь моя изменится не в лучшую сторону. Что Семен станет другим после росписи, что будет меня слишком контролировать и давить. Короче, страхов было уйма. Всем привет! На связи Лена, которая после автомобильной аварии оказалась парализована и села в инвалидную коляску. Однако продолжает улыбаться и жить свою непростую жизнь. Мы решили, что пышного торжества и свадьбы в обычном понимании у нас не будет. Тихо распишемся и уедем на море. Меня такой вариант вполне устраивал. Чем меньше суеты и помпезности, тем лучше. Звать никого не стали. Я вообще не распространялась о приближающемся событии. Некоторые знакомые на меня потом обиделись.  Так и говорили: - Как ты могла мне не сказать? Меня это искренне удивляло. Единственный, кому я сообщила о предстоящем дне, был мой друг из Саратова. Он тоже передвигается в инвалидной коляске и травма у него чуть сложнее, чем у меня. Сказала, что мы с Семёном скромно распишемся, потом

Иногда нам бывает очень тяжело. Тяжело по-настоящему. Именно так — когда не видно ни ответа, ни просвета, ни выхода. И, пребывая в растерянности, ощущая свою слабость и неспособность что-то изменить своими силами, мы опускаем руки и задаем все тот же неизменный риторический вопрос: «Почему я?». Почему все это невыносимое, скорбное происходит с нами, а не с кем-то другим? Как быть, если действительно пришла беда? И каков он — порог человеческой возможности выдержать и выжить? Иконописец и режиссер Владимир Щербинин, некогда послушник Псково-Печерского монастыря, вспоминая о своем церковном послушании на Псковщине в советские годы, поведал такую историю об одном из трудников обители: «Александра в живых я не застал, он был псаломщиком до меня. Все вспоминали его необыкновенную доброжелательность и кротость. Он никогда не возвышал голос, никогда не говорил о людях плохо. Иногда собеседники приводили ему множество фактов о человеке, который, по их мнению, совершил дурные поступки. Александ

Иногда нам бывает очень тяжело. Тяжело по-настоящему. Именно так — когда не видно ни ответа, ни просвета, ни выхода. И, пребывая в растерянности, ощущая свою слабость и неспособность что-то изменить своими силами, мы опускаем руки и задаем все тот же неизменный риторический вопрос: «Почему я?». Почему все это невыносимое, скорбное происходит с нами, а не с кем-то другим? Как быть, если действительно пришла беда? И каков он — порог человеческой возможности выдержать и выжить? Иконописец и режиссер Владимир Щербинин, некогда послушник Псково-Печерского монастыря, вспоминая о своем церковном послушании на Псковщине в советские годы, поведал такую историю об одном из трудников обители: «Александра в живых я не застал, он был псаломщиком до меня. Все вспоминали его необыкновенную доброжелательность и кротость. Он никогда не возвышал голос, никогда не говорил о людях плохо. Иногда собеседники приводили ему множество фактов о человеке, который, по их мнению, совершил дурные поступки. Александ

Мы познакомились на вечеринке у общих друзей. Обычный вечер, шум, музыка, что-то вроде импровизированного дня рождения. Я пришел скорее по привычке – раньше редко отказывался от приглашений, даже если душа просила покоя. Она сидела в углу дивана с кружкой чая, в длинном свитере и с такой осмысленностью во взгляде, будто в эту компанию попала по ошибке. Мы разговорились. Она старалась выглядеть серьезной, но тут же могла рассмеяться невпопад и густо покраснеть. И что-то в ней было такое неизвестное и одновременно знакомое, живое и настоящее – то, чего так давно не хватало мне. Мы быстро сблизились. В какой-то момент она появилась в моей квартире – сначала на пару ночей; потом ее вещи в моем шкафу; потом – ключи. Мне было с ней хорошо. Она могла болтать о чем угодно, а я – слушать, и в этом было какое-то забытое чувство дома. Все происходило легко и будто само собой, но внутри у меня росло смутное ощущение: нужно нечто общее, связующее нас глубже, чем утренний кофе и разговоры о кино – н