Татьяна Кустышева

Меня не раз спрашивают: почему Европа веками проявляет не просто предвзятость, но именно ненависть к России? И сегодня этот вопрос расширяется: почему та же ненависть вспыхивает и на постсоветском пространстве? Почему в Прибалтике, на Украине, в ряде других бывших советских республиках всё чаще звучит тезис, будто Россия — оккупант, а советская эпоха — это якобы история угнетения и колонизации? — задается вопросом известный историк Евгений Спицын. С точки зрения историка, свидетеля и исследователя этих процессов, я должен сказать: всё это — не историческая правда, а сознательная манипуляция, направленная на разрушение исторической памяти и легитимности русского мира, уверен Спицын и доказывает свою точку зрения на конкретных и стоических примерах. Начнём с того, что все те территории, которые вошли в состав Советского Союза, за исключением разве что Галиции, уже находились в составе Российской империи с XVIII века. Возьмём Прибалтику. Часть этих земель — Эстония и север Латвии — вошл

– Опять гречка пустая? А мясо где? Я же деньги давал, пять тысяч на хозяйство оставлял в начале месяца. Куда ты их деваешь, Галя? В кубышку прячешь, что ли? Или любовника завела молодого, подкармливаешь? – грузный мужчина с недовольным лицом ковырял вилкой в тарелке, отодвигая разваренную крупу к краю, словно надеялся найти под ней спрятанный кусок свинины. Галина Петровна, стоя у раковины и намыливая жирную сковородку, только тяжело вздохнула. Эту песню она слышала последние три года, с тех пор как Виктор вышел на пенсию. Раньше, когда он работал прорабом на стройке, деньги в доме водились, хотя и тогда он был прижимист. Но теперь, став пенсионером, муж превратился в настоящего скупого рыцаря, который чахнет над каждым рублем, при этом требуя ресторанного меню. – Витя, какие пять тысяч? – спокойно, стараясь не заводиться, ответила она, не оборачиваясь. – Сегодня двадцать пятое число. Твои пять тысяч закончились еще неделю назад. Коммуналка пришла, лекарства тебе от давления купили, п

Представьте картину: средневековый феод. Крестьяне пашут на барщине, отдают оброк, а в замке тем временем пируют. Теперь отмотайте время на 500 лет вперед. Барщина стала налогами и штрафами, оброк — ипотекой и коммуналкой, а в «замках» все те же «дворяне» — только вместо мехов они носят костюмы от Brioni, а вместо замков у них офшоры, госконтракты и банки. Система не умерла. Она эволюционировала. И ее главная цель сегодня — не земля, а ваше внимание, время детей и последние деньги из кармана. И да, она строит свое «крепостное будущее» на века. Но не из камня, а из цифровых профилей, кредитных историй и лайков. Система преуспела в главном: она облекла стяжательство в тогу закона. Вы не отдаете деньги потому, что вас ограбили. Вы отдаете их потому что «так надо». А теперь главное: воспитание новых крепостных. Но не тех, кто будет пахать в поле. А тех, кто будет добровольно и с энтузиазмом отдавать свои данные, время и деньги, восхищаясь своими хозяевами, прямо как животные на бойне. Сист

Тридцать первого декабря Зинаида Петровна проснулась с одной мыслью: сегодня она уйдёт из этого дома. Навсегда. Пусть на вокзал, пусть в больницу — куда угодно, лишь бы перестать быть обузой для собственных детей. Она села на кровати в комнате внука и обвела взглядом его плакаты на стенах. Какие-то незнакомые музыканты с татуировками, люди в страшных масках, надписи на английском. Восемнадцатилетний Димка теперь спал на раскладушке в зале, а она занимала его место уже четвёртый месяц. Четвёртый месяц. Сто двадцать дней чужой жизни. — Мам, ты чего там затихла? — заглянула в комнату дочь Людмила. — Обедать будешь? — Буду, куда денусь, — ответила Зинаида Петровна и медленно поднялась. В коридоре она услышала, как Димка что-то говорит отцу на кухне. Слов было не разобрать, но интонация понятная. Недовольная интонация. И правильно, между прочим. Парень молодой, ему девушку привести некуда, а тут бабка в его комнате со своими таблетками и тапочками. — Садись, мам, я тебе супу налила, — сует

– Мам, ты дома? А то я звоню, звоню, а у тебя вечно занято, словно ты не пенсионерка, а диспетчер на телефонной станции, – голос дочери в трубке звучал требовательно, с нотками плохо скрываемого раздражения. Нина Андреевна тяжело вздохнула, перекладывая трубку к другому уху. Она прекрасно знала, почему именно сегодня, двенадцатого числа, ее телефон вдруг стал таким популярным у родственников. Вчера принесли пенсию. Этот день в календаре ее дети, тридцатипятилетняя Лариса и сорокалетний Виктор, помнили лучше, чем день рождения собственной матери. – Здравствуй, Лариса. Дома я, где же мне быть. С тетей Валей разговаривала, у нее давление скачет на погоду. – Ой, мам, давай без этих медицинских подробностей, у самой голова раскалывается, – перебила дочь. – Мы сегодня с Витькой к тебе заскочим вечером. Часиков в семь. Ты там приготовь чего–нибудь, а то мы с работы, голодные как волки. И это... ты же получила? Ну, почтальонша приходила? – Приходила, – сухо ответила Нина Андреевна, глядя в ок