Дина Кононова

Январь 1945 года. Кюстринский концлагерь. Немецкие офицеры разделили пленных на три группы. Первых погрузили в эшелоны — их везли вглубь Германии. Вторые пошли пешком через замёрзший Одер. Третьи остались за колючей проволокой. Три тысячи стариков, раненых, детей. Приговорённых к расстрелу. Георгий Синяков, военврач, мог уехать с первой группой. Немцы его ценили — операции делал виртуозно, пациентов вытаскивал с того света. Но он попросил остаться. И начал переговоры. Несколько часов советский хирург что-то говорил нацистам. Что именно — неизвестно. Документов не осталось. Свидетелей тех разговоров тоже. Известно одно: немцы ушли. Всех троих тысяч оставили живыми. Через неделю лагерь освободила Красная Армия. В 1946 году в челябинскую медсанчасть устроился новый врач. Поношенная военная форма, усталый взгляд, никакой помпы. Георгий Фёдорович Синяков, обычный хирург. Только коллеги быстро заметили: этот врач творит чудеса. Безнадёжных пациентов возвращает к жизни. Оперирует так, будто

Утро началось обманчиво спокойно. Пушкин проснулся в своей квартире на набережной реки Мойки, 12, поздно – прошедшая ночь была полна тревожного письменного труда. Он работал над «Историей Петра», откладывал дела, приводил в порядок бумаги. Семейная атмосфера была тягостной. Супруга, Наталья Николаевна, еще не знала о вызове на дуэль, но чувствовала нарастающее напряжение. Поэт был замкнут, мрачен, но старался сохранять обычный вид для семьи. За завтраком он шутил с детьми, возможно, с особой нежностью глядя на них – два мальчика и две девочки, старшей из которых, Маше, было всего пять лет. Однако внутренне он был решителен. Центральным событием утра стал визит его секунданта, лицейского товарища Константина Данзаса. Пушкин передал ему официальную записку, уведомляющую, что Данзас будет его секундантом в деле с бароном Жоржем Дантесом. Выбор был не случайным – не ближайший друг, но надежный человек, на чье молчаливое участие можно было положиться. Поэт, известный своей вспыльчивость

Зина подкараулила Петра у конюшни, когда он выводил Рыжку на водопой. Вышла из-за угла будто случайно, но всё в ней было неестественно и нарочито: слишком яркий платок, слишком вызывающая улыбка. — Петруша, а я уж думала, ты совсем к своей немурыке приклеился, – начала она томно, закуривая, и дым струйкой пошел ему в лицо. – А ты по мне скучаешь. Он молча отворил калитку, пропуская коня. — Ну что ты такой кислый? – не унималась Зина, делая шаг ближе. От нее пахло дешевыми приторными духами и перегаром с утра. – Зря ты, знаешь ли, с этой Машкой-хохоряшкой связался. Жалко на неё смотреть. И тебя жалко. Я тебе как подруга говорю – не доведёт она тебя до добра. С ней же скука смертная. Петр остановился. Не оборачиваясь, резко, почти отрывисто бросил: — В мои дела не лезь, Зинаида. Занимайся своими. Его голос, всегда ровный и глуховатый, прозвучал как удар плетью. Он сам удивился этой резкости. Но отвращение поднялось комком в горле. В словах Зинки в этом высокомерном «жалко на неё смотрет

1936-1941 годы Лиза Воронова, возвращаясь с работы, всегда замедляла шаг у своего подъезда. Ее взгляд невольно тянулся к окнам на третьем этаже соседнего дома и она ждала, когда там зажжется свет и появится в окне с папиросой он, Егор Соколов, слесарь с "Красного Октября". Она знала, что ранее он жил в Камышине, но в рано лишился родителей и был перевезен в Сталинград к своей тетке, которая его воспитала. Слесарь с грубыми руками, любивший перекинуться картишками с мужиками у дома, простой, не умевший красиво изъясняться, вот таким он был, но для Лизы это не имело значения - её романтическую натуру, мечтательную и начитанную влекло к этому высокому красавцу. Только вот она не смела говорить ему о любви, очень сильно боясь быть осмеянной или отвергнутой, ведь он даже не смотрел в её сторону, лишь иногда вежливо кивал, здороваясь с ней у подъезда. - Чего ты пялишься на него? - как-то недовольно спросила мать, увидев взгляд дочери, направленный на Егора. - Мама, он такой красивый,

Она знала. Той ночью в бане, когда за запотевшим стеклом мелькнула тень, и раздался тихий стук о кадку, Мария не вздрогнула и не вжалась в стену, как сделала бы раньше. Она замерла, но в сердце ее не было страха. Был странный, теплый толчок, будто сердце, дремавшее долгие годы, только сейчас научилось биться. Мария почувствовала этот взгляд Петра, тяжелый и пристальный, сквозь пар и стекло. И не испугалась. Впервые в жизни мужской взгляд, направленный на ее обнаженное тело, не вызвал ни отвращения, ни ужаса, ни леденящего стыда. Вместо этого по телу разлилась волна нового, незнакомого чувства. Осознание того, что она — женщина. И что на нее смотрит мужчина. Ее муж. Она не обернулась, не прикрылась. Медленно, будто в полусне, продолжила мыться, но каждое движение теперь было наполнено новым смыслом. Вода, стекающая по коже, казалась живой, а ее собственное отражение в темном пятне оконного стекла — загадочным и даже… красивым. Она вышла из бани, укутанная в чистую простыню, и прошла мим