Андрей Бородин

На дальнем кордоне, там, где великая сибирская река делает крутой, почти неестественный поворот, врезаясь с размаху в гранитный скалистый кряж, время течет совсем по иным законам. Здесь нет суетливых минут и мелочных секунд. Время здесь густое, тягучее, как сосновая смола. Оно измеряется не стрелками на циферблате, а уровнем воды на черно-белой мерной рейке, оттенками неба перед закатом, густотой тумана, сползающего с сопок, и годовыми кольцами на спилах вековых лиственниц. Архип Иванович, бессменный смотритель водомерного поста «Кедровый кряж», идеально вписывался в этот суровый пейзаж. Он был человеком, словно вытесанным из мореного дуба, пролежавшего в воде сотню лет: крепким, жилистым, немногословным и надежным, как сама земля под ногами. В свои шестьдесят с небольшим он сохранил прямую, офицерскую осанку и тот особый, ясный и цепкий взгляд человека, привыкшего годами смотреть вдаль, за горизонт. Его мир, ограниченный периметром кордона, был расчерчен в строгую клетку, подобно ст

Дождь стучал по крыше сарая не каплями, а целыми вёдрами. Осень в этом году решила взять своё разом, без церемоний. Илья сидел на скрипучем табурете у закопчённого окна своей мастерской и смотрел, как потоки воды смывают последние жёлтые листья с яблони. Внутри него была такая же промозглая, бессмысленная пробоина. Руки, обычно твёрдые и уверенные в работе с деревом, сейчас бессильно лежали на коленях. Он овдовел два года назад. Катя ушла тихо, во сне, от внезапно лопнувшего сосуда. Остались тишина, эта мастерская в глухой деревне, куда они сбежали от городской суеты, и стойкое ощущение, что лучшая часть жизни безвозвратно кончена. Дети звонили, звали в город, но город для Ильи был шумной тюрьмой. Здесь, среди полей и леса, хоть дышалось. Но дышалось теперь одной только грудью — вторая, та, что отвечала за лёгкость и радость, будто атрофировалась. Шум дождя перекрыл другой звук — настойчивое, отчаянное шуршание и тихий писк у самой двери. Илья нахмурился, прислушался. Кошка? Но его

Степану было пятьдесят. Для суетливого города, где жизнь измеряется карьерными шагами и ипотечными взносами, возраст, может, и солидный — «предпенсионный», как сухо пишут в анкетах. А здесь, в царстве вековых кедров, подпирающих низкое свинцовое небо, он казался совсем молодым, почти мальчишкой. Тайга не знает времени. Ей что пятьдесят лет, что пятьсот — один вздох. Но если бы кто-то осмелился заглянуть в его глаза — цвета стылой, ноябрьской речной воды, в которой уже плавает ледяная крошка, — он бы отшатнулся. В них застыла такая древняя, такая беспросветная печаль, что даже старые егеря с соседних участков, мужики тертые и немногословные, старались при встрече смотреть куда-то в сторону: на носки своих сапог, на верхушки елей, на дым костра. Лишь бы не встречаться взглядом с этой бездной. Его кордон стоял на высоком, обрывистом берегу реки, которую местные, не мудрствуя, называли просто — Студёная. Название свое она оправдывала даже в июле: вода в ней всегда ломила зубы, неся в себе