Вера Иванова (Гусакова)

Ужин проходил в тишине, раздавался только стук вилок. Саша, семнадцатилетний оболтус, сидел, на стуле вразвалку и ковырял вилкой котлету. — Мам, пап, — начал он и не посмотрел никому в глаза. — Тут такое дело. Репетитор по физике сказал, что нужны дополнительные часы. Типа, я не тяну программу для поступления в политехнический. Виктор тяжело вздохнул, отложил хлеб. — Куда уж больше? Мы и так платим за три предмета. Саша, ты в одиннадцатом классе. Может, пора самому за ум взяться? — Да я берусь! Просто там задачи сложные, вузовский уровень! Короче, надо ещё пять тысяч в месяц. — Пять тысяч... — эхом повторила Елизавета. — Саша, у нас каждая копейка на счету. Отец в бизнес вкладывается, рискует всем, а ты не осилишь бесплатные вебинары? Саша швырнул вилку на стол. — Опять начинается! «Саша, экономь», «Саша, учись»! А то, что я хожу в старой куртке, всем плевать? Пацаны уже смеются! — Не смей повышать голос! — рявкнул Виктор. — Мы из кожи вон лезем, чтобы ты поступил на бюджет. А ты тольк

Машина остановилась у знакомого поворота. Геннадий заглушил двигатель и посидел минуту, глядя на дом сквозь лобовое стекло. Дом изменился. Новые хозяева покрасили ставни в синий – раньше они были зелёные. Забор тоже другой, из профнастила. Но яблоня у калитки всё та же – разрослась за эти годы, ветки тянутся к окнам второго этажа. Он вышел из машины. Пятнадцатое мая, как всегда. Двадцать лет подряд он приезжал в этот день. Хозяева менялись. Он – нет. Деревянная скамейка с резной спинкой стояла на прежнем месте – потемневшая от времени, но крепкая. Геннадий сделал её своими руками тридцать два года назад. Удивительно, что никто не выбросил. Он сел, как садился каждый май. Достал сигарету, но не закурил – просто крутил в пальцах. Пальцы широкие, с въевшейся в складки кожи бетонной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Руки строителя. За шестьдесят лет – ничего другого он делать не умел. – Вы опять здесь. Геннадий поднял голову. На крыльце стоял молодой мужчина – едва за тридцать. Тёмны

Анатолий Петрович проснулся в пять утра, как и каждый день последние тридцать лет. За окном было темно. Март в этом году выдался холодным – на стекле белела изморозь, и фонарь у конечной остановки горел размытым жёлтым пятном. Он сел на кровати. Тишина в квартире была такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Сегодня последний день. На тумбочке стояла фотография. Чёрно-белая, уголок загнут – он всегда хотел отнести в мастерскую, да так и не собрался. На снимке Люба смеялась, щурясь от солнца. Ей было двадцать шесть. Навсегда двадцать шесть. Анатолий Петрович провёл пальцем по стеклу рамки. Холодное. – Всё, Люба, – сказал он тихо. – Отъездил. Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Движения были привычными, отработанными за годы. Чашка всегда одна и та же – синяя, с отколотым краем. Люба купила её на какой-то ярмарке ещё до свадьбы, и он с тех пор пил только из неё. Окна выходили на кольцо. Он видел свой автобус даже из дома – тёмно-синий, с жёлтой полосой по борту. Маршрут

— Вам помочь? — спросила Жанна, заметив пожилого мужчину с окровавленной ногой на скамейке в парке. Он закатал штанину до колена и пытался попасть ниткой в иголку, которой, видимо, собирался провести операцию в полевых условиях. — Нет-нет, спасибо, я сам, — улыбнулся белыми губами дядя и продолжил целиться. Жанна снова взглянула на ногу. Кровь стремительно покидала тело мужчины, как вишневый сок — пробитую упаковку. Еще немного, и этот самостоятельный хирург вытечет полностью, а затем отправится из парка прямиком на высший суд, о чем Жанна и сообщила незнакомцу. — Ничего страшного. Мне доводилось бывать на судах, — сказал невозмутимо мужчина. — Это другой, там у вас адвоката не будет, — напомнила Жанна, а сама тем временем уже разблокировала телефон и набрала номер неотложки. — Адвокат мне не нужен, я сам справлюсь, не беспокойтесь. — Алло, скорая, тут в парке Пушкина мужчина кровью истекает, скоро потеряет сознание. Сидит прямо напротив памятника. Как зовут?.. Как вас зовут? — Переста

Девочку нашли у кромки леса. Она ничего не говорила, а на ее грязном личике отчетливо пролегли две бороздки – следы от слез. Хрупкая, закутанная в какие-то платки, она была похожа на маленькую старушку. Девятилетняя девочка разом повзрослела в том 1942 году. И унять Катюшину боль удалось ох как нескоро… …Это был простой, но очень счастливый дом. У Нечаевых в Клинцах частенько собирались гости: вместе пели, под аккомпанемент баяна, ели вкусные пироги, которые так замечательно пекла хозяйка… Михаил и Елизавета жили душа в душу: он работал водителем, Елизавета трудилась на текстильной фабрике. У них было четверо ребятишек, и Катюша родилась предпоследней. В Первомай 1941 года она отметила свой девятый день рождения. - Кем хочет стать наша Катюша, когда вырастет? – весело спрашивала мама. - Врачом! – радостно отвечала девочка. 22 июня голос по радио звучал гулко, страшно: немцы напали на нашу страну. Женщины крепко прижимали к себе детей, мужчины шли записываться на фронт. Михаил Нечаев ст