Александр Бураков

Ленинградская осень 1939 года выдалась промозглой. Ленинградские ребятишки, обычные мальчишки и девчонки из Парголова, возвращались тогда из школы привычной улочкой между деревянными домами. И вдруг услышали тоненькое, надрывное поскуливание. Из-под покосившегося забора торчал крошечный мокрый нос. Щенок. Замёрзший, голодный, ничей. Дети, не сговариваясь, подхватили комочек шерсти и потащили в тёплую квартиру. Пусть родители ворчат, пусть ругаются – не выкидывать же сироту на мороз. Щенка отмыли, отогрели, назвали Трезоркой. Взрослые тогда только руками махали: «Ох уж эти дети, опять дворнягу притащили. Кормить нечем будет, а они...» Кто бы им сказал, что через два года этот найдёныш станет их жизнью. Не поверили бы. Рассмеялись бы в лицо. А Трезорка рос. Из неуклюжего щенка превратился в ладного, поджарого пса – помесь дворняжки с гончей. Умные глаза, чуткие уши, вечно виляющий хвост. Он знал всех детей в деревянном доме на четыре семьи, всех взрослых, каждую щель в заборе. Для одних