Елена Анатольевна

Белое безмолвие укрывало землю плотным, тяжелым одеялом. Тайга дышала морозом, и этот вдох был таким глубоким, что стволы вековых кедров потрескивали, словно кости уставшего великана. Снег здесь был не таким, как в мире людей: он лежал чистыми, нетронутыми пластами, искрился под луной алмазной крошкой и глушил любые звуки, кроме тех, что принадлежали самому лесу. Посреди этого океана снега и тишины стоял Кедровый Клин. Деревня, которой давно не было ни на одной карте, казалась призраком. Избы, почерневшие от времени и ветров, вросли в сугробы по самые окна, крыши нахлобучили белые шапки, и только печные трубы тянулись вверх, словно пальцы, просящие неба о милости. Дверь крайней избы, единственной, где крыльцо было тщательно выметено, со скрипом отворилась. На порог вышел старик. Окладистая борода, белая, как окружающий снег, закрывала половину лица, но глаза, ясные и молодые, смотрели зорко. Это был Матвеич. На нем был тулуп, видавший виды, подпоясанный простой веревкой, и валенки, по

Белое безмолвие укрывало землю плотным, тяжелым одеялом. Тайга дышала морозом, и этот вдох был таким глубоким, что стволы вековых кедров потрескивали, словно кости уставшего великана. Снег здесь был не таким, как в мире людей: он лежал чистыми, нетронутыми пластами, искрился под луной алмазной крошкой и глушил любые звуки, кроме тех, что принадлежали самому лесу. Посреди этого океана снега и тишины стоял Кедровый Клин. Деревня, которой давно не было ни на одной карте, казалась призраком. Избы, почерневшие от времени и ветров, вросли в сугробы по самые окна, крыши нахлобучили белые шапки, и только печные трубы тянулись вверх, словно пальцы, просящие неба о милости. Дверь крайней избы, единственной, где крыльцо было тщательно выметено, со скрипом отворилась. На порог вышел старик. Окладистая борода, белая, как окружающий снег, закрывала половину лица, но глаза, ясные и молодые, смотрели зорко. Это был Матвеич. На нем был тулуп, видавший виды, подпоясанный простой веревкой, и валенки, по