ВЛАДИМИР Башков

Лариса Олеговна стояла у заиндевевшего окна своей маленькой, покосившейся от времени избы, крепко прижимая к груди кружку с чаем. От темной жидкости поднимался густой, обжигающий пар, который, казалось, был единственной подвижной, почти одушевленной субстанцией в этой застывшей реальности. Он струился, вился кольцами, цеплялся за морщинки у глаз и растворялся в прохладном воздухе у потолка. Внутри было тепло, даже жарко — старая кирпичная печка, ее главная собеседница, кормилица и защитница, пыхтела ровным, довольным жаром, ее чугунные бока накалились до малинового свечения, от которого дрожал воздух. Но за стенами, за этими тонкими бревенчатыми стенами, царил холод. Не просто зимний мороз, а нечто плотное, густое, сибирское, обладающее собственной массой и безжалостным намерением. Он выбелил стекла причудливыми, ажурными фресками из кристаллов льда, сквозь которые заснеженный мир казался размытым, нереальным, словно сон или старинная гравюра. Заснеженные ели, тяжелые, неподъемные от

Семья Петровых переехала в старый деревенский дом на краю соснового бора только весной. Максим, глава семейства, уставший от городской суеты IT-специалист, мечтал о тишине и свежем воздухе для своих детей — восьмилетней Алисы и шестилетнего Тимы. Его жена Юля поддерживала идею, хотя и переживала за быт. Именно дети нашли его первыми. Возвращаясь с прогулки по лесу, они принесли в подоле куртки маленький, жалобно пищащий комочек. — Пап, мам, смотрите! Он совсем один, под кустиком! — в голосе Алисы звучала тревога и восторг. — Мы его в лесу оставим — он умрёт! — вторил ей Тимка, уже готовый рыдать. Котёнок был необычным. Рыжий, с кисточками на ушах и слишком крупными лапами. Глаза только-только открылись, мутно-голубые. Он дрожал и тыкался слепой мордочкой в ладошки детей. — Ребята, это, кажется, не совсем котёнок… — неуверенно сказал Максим, разглядывая находку. — Уши какие-то странные… — Котёнок, котёнок! — хором закричали дети. — Мы назовём его Рыжиком! Он будет жить с нами! Юл