Олеся Бурлаченко

Утро стояло тонким льдом — ещё не зима, но уже ни капли тепла. Телефон у Николая Петровича старенький, кнопочный, с затёртым экраном и чужеродной современной деталью: в контактах сын записан просто «Андрей». В такой день здесь всегда было «с днём рождения, сынок», ровно и без риторики — так он поздравлял тридцать лет подряд. Сегодня повторил привычный ритуал: согрел ладонь дыханием, набрал медленно, чтобы не смазать буквы: «С днём рождения, сынок. Будь здоров. Обнимаю». Ответ пришёл раньше, чем закипел чайник. «Пап, зачем ты мне с утра пишешь? Лера не любит, когда меня тревожат. Потом сам позвоню». Николай Петрович не перечитал — не было сил. Пальцы на секунду зависли над клавиатурой, словно просили команду «отменить». Чайник вздохнул, но не свистнул — как будто и у него не нашлось голоса. На столе — треснутая кружка с голубым кантом, Машина кружка; жена любила чай очень крепким, почти чёрным. Он поднёс её к губам и, не отпив, поставил обратно — во рту стало металлически. Звонил н