Людмила Оленская

Петр сдержал слово. На следующий день, после того как они закончили конопатить последнюю стену бани, Петр вымыл руки у уличного рукомойника, отряхнулся и, проходя мимо Марии, коротко сказал. – Пойдем. Повёл ее в дом, остановился у прикрытой двери в комнату его матери. Мария почувствовала, как сердце замерло. Эта комната была для неё священным, неприкасаемым местом, где время остановилось три месяца назад. Петр толкнул дверь. И Мария увидела… Комната преобразилась. Фотографии и корзинку с клубками Петр убрал на комод. А в центре комнаты у самого окна, чтобы падал свет, стоял Он - ткацкий станок. Не груда старого дерева, а собранный, цельный, мощный. Темный дуб сиял от полировки, металлические части блестели. В центре комнаты крепкий деревянный стол, на котором удобно раскладывать ткани и нитки. И рядом со столом, как королева на троне, стояла швейная машинка «Зингер», накрытая теперь новым, сшитым из остатков ситца чехлом. – Под твои дела, – сказал Петр, его голос прозвучал негромко, н

Освенцим – место, где человеческая жизнь ничего не стоила. Но даже там нашлось место подвигу, не меньшему, чем на передовой. В лагере смерти, среди грязи, крыс и холода, одна женщина каждый день шла против самой смерти. Её звали Станислава Лещинска, польская акушерка, которая приняла более трёх тысяч родов в аду, где детей было не суждено жить. Когда началась война, Станиславе было за сорок. До ареста она работала акушеркой в Лодзи, помогала роженицам в бедных кварталах. В 1943 году её вместе с семьёй арестовали за помощь евреям и отправили в Освенцим-Бжезинку. Казалось, судьба решила испытать её профессию на прочность. В лагере, среди бараков, сколоченных из сырых досок, ей пришлось снова выполнять свой долг. «Из тридцати пяти лет работы акушеркой два года я провела как узница лагеря, – писала позже Лещинска. – Я продолжала выполнять свой профессиональный долг». Рядом с печкой, которую топили лишь несколько раз в год. Воды не было – за одно ведро приходилось идти двадцать минут. Женщи