ОЛЬГА Тен (Шалимова)

— Марина, ты с ума сошла? Куда ты в такую погоду собралась? — заведующая отделением, грузная женщина в накинутом на плечи пуховом платке, преградила путь к выходу. — МЧС оповещения шлет с утра, штормовое предупреждение! Марина, застегивая пуговицы на стареньком пальто, виновато улыбнулась, но взгляд ее оставался твердым. — Анна Сергеевна, там у деда Матвея на Дальнем Кордоне сердце прихватило. Кто к нему поедет? Скорая туда не проберется, а я на попутках до трассы, а там пешком срежу. Я обещала. — Обещала она... — проворчала заведующая, но отошла в сторону. — Смотри мне, героиня. Если заметет — пиши пропало. Тайга шуток не любит. — Я быстро. Туда и обратно, — бросила Марина и выскользнула за дверь, в белесую круговерть начинающейся метели. Зима в этом году выдалась настоящая, какой не помнили даже древние старожилы этих мест. Снег, плотный и скрипучий, укрыл землю тяжелым белым саваном еще в ноябре, а к январю сугробы выросли выше человеческого роста, превратив дома в берлоги. Мороз с

Звонок раздался в шесть утра. Я ещё пыталась заснуть после бессонной ночи — накануне отец не отвечал на звонки. Потом перезвонил, сказал, что телефон разрядился. Голос был странный, глухой. Но я поверила. Хотела поверить. Звонила соседка. Тётя Зина. Голос дрожал. – Верочка, приезжай. Скорая забирает Семёна Павловича. Он упал на кухне. Дальше — как в тумане. Такси. Больница. Приёмный покой. Врач с усталым лицом, слова-обрывки: «сердце», «срочная операция», «шунтирование». Я подписывала бумаги. Руки не слушались. Ручка выскальзывала из пальцев. Отца увезли в семь тридцать. Я видела, как он посмотрел на меня перед тем, как каталку вкатили за двойные двери. Не страх — виноватость. Три месяца он скрывал, что болит. Три месяца говорил «да нормально всё, Верка, не выдумывай». Я звонила каждый вечер. Спрашивала, как дела. Он отвечал: «Порядок, доча. Борщ сварил. Телевизор смотрю». И я верила. *** Секундная стрелка дёргалась с тихим щелчком. Каждый раз — маленький удар по вискам. Я сидела в за

Андрей сидел у постели жены и держал её за руку. Марина лежала бледная, почти прозрачная, с закрытыми глазами. Дышала тяжело, с хрипом. Врачи разводили руками уже третью неделю. Анализы делали, капельницы ставили, таблетки горстями давали. Толку ноль. — Не знаем, что с ней, — сказал участковый врач вчера. — Все показатели в норме, а она угасает. Может, к психологу свозите? Психолог? Какой психолог, когда жена еле дышит и уже неделю не встаёт с постели? Мать Андрея, Клавдия Степановна, заглянула в комнату. — Сынок, ты хоть поешь что-нибудь. Совсем исхудал. — Не могу я, мам. Как тут есть будешь? Клавдия вздохнула и присела на край кровати. — Слушай, я вот что хочу сказать. Помнишь, в моей деревне баба Дуня живёт? Знахарка она. Люди к ней со всей округи ездят. Говорят, творит чудеса. — Мам, ну при чём тут знахарка? Мы же в городе живём, врачи тут настоящие! — Настоящие твои врачи ничего сделать не могут. А баба Дуня помогает. Вон соседка наша, тётя Зина, к ней ездила. У неё сердце болел