Михаил Толстых

— Кордон «Кедровый», ответьте базе. Матвеич, ты живой там? Треск старой рации прорвался сквозь сонную тишину избы, как выстрел. Дед Матвей, сидевший у окна и штопавший валенок, не спеша отложил цыганскую иглу, поправил очки на носу и нажал тангенту. — Слышу тебя, Семеныч. Живой. Чего мне сделается? Я тут сам как этот лес — скриплю, но стою. — Снег на перевал пошел, Матвеич. МЧС штормовое передает. Ты бы нос не высовывал лишний раз. Волки, говорят, лютуют в распадке. — Волки — не люди, с ними договориться можно, — усмехнулся старик в усы. — Ладно, конец связи. У меня чайник кипит. — Ну, бывай. Если что — сигналь. Рация щелкнула и затихла, оставив Матвея наедине с гудением ветра в печной трубе. Зима в этом году легла рано и намертво, придавив тайгу тяжелым, плотным снегом, словно пуховым одеялом, из-под которого лесу уже не выбраться до самой весны. Это был не тот мягкий, городской снежок, что тает на ресницах. Это был снег-хозяин, снег-могильщик. На сотни верст вокруг не было ни души,

Минуты тянутся, как часы. Фокин чувствует, как потеют ладони. Вытирает их о брюки. Рыбаков рядом крестится. Тайком, но Фокин видит. Православный крест — три пальца. Война не убила веру в этом человеке. 1:11. Дверь открывается. Входят двое охранников, между ними Иоахим фон Риббентроп. Бывший министр иностранных дел Третьего рейха выглядит намного старше своих пятидесяти трёх. Волосы поседели, лицо осунулось. Под глазами тёмные круги, но он держится прямо, пытается сохранить достоинство. Его ведут к эшафоту. Поднимают по ступеням, ставят на люк. Риббентроп смотрит в зал на наблюдателей. Губы шевелятся, что-то шепчет. Молитва, наверное. Вудс подходит, спрашивает: — Последнее слово? Риббентроп качает головой. Потом вдруг говорит: — Я выполнял приказы. Только приказы. Больше ничего. Вудс кивает. Фокин подходит с чёрным мешком. Это его часть процедуры: надеть мешок на голову осуждённого. Руки дрожат. Он заставляет их не дрожать. Поднимает мешок. Смотрит в глаза Риббентропа. Последний раз. Вс