Тамара Калашникова(Ватолина)

Коробка стояла на антресоли пять лет. Я затолкал её туда в марте, когда почтальон принёс извещение, а я сходил на почту и забрал. Увидел на крышке фломастерные буквы – крупные, немного кривые, с нажимом на согласных. «Кириллу Сухареву, г. Воронеж». Почерк бабушки. Я узнал бы его из тысячи. И поставил коробку на антресоль. Не открыл. Даже скотч не подковырнул. Просто задвинул за старый чемодан и закрыл дверцу. Мне было двадцать семь. Я работал в проектном бюро, снимал однушку в спальном районе, по выходным ездил к матери на обед. Жизнь была ровной, понятной, немного скучной – и меня это устраивало. Потому что за полгода до посылки случилось то, о чём я старался не вспоминать. Бабушка Зоя жила в Ольховатке – это два с половиной часа от Воронежа, если не попадёшь в пробку на выезде. Деревянный дом, веранда с облупившейся краской, яблоневый сад, забор из штакетника. Я проводил там каждое лето до четырнадцати лет. А потом приезжал всё реже – школа, институт, работа. Обычная история. Бабушка

20 июля 1982 года в Москве родился мальчик, которого отец бросил до рождения. Сегодня Борис Корчевников — один из самых узнаваемых телеведущих России. Но за улыбкой в кадре — история предательства, смертельной болезни и невероятной силы духа. Вячеслав Орлов — заведующий художественно-постановочной частью Театра имени Маяковского — ушел от беременной жены еще до появления сына. Ирина Леонидовна Корчевникова растила Борю одна. Она работала помощником Олега Ефремова в МХАТе, затем стала заместителем директора, а с 2000 года возглавила музей театра. Маленький Боря проводил детство в мамином кабинете. Рисовал актеров, слушал репетиции. И ходил по коридорам с одним вопросом: — Не вы мой папа? — Я шлялся по театру, заходил в кабинеты и всем задавал этот вопрос, — вспоминал позже Корчевников. Отец был жив. Более того, он 30 лет руководил Театром имени Пушкина. Работал в том же мире. Но наблюдал за сыном только издалека. — Мой папа — властный человек, руководитель большого коллектива. Много лет

Он увидел её случайно. Мороз был такой, что воздух звенел. Минус двадцать, не меньше. Люди шли, уткнувшись в воротники, спешили домой, к теплу, к ужину, к телевизору. И только она сидела у подъезда — маленькая, сгорбленная, в старом пальто, которое когда-то было коричневым, а теперь стало неопределённо серым. Платок съехал набок, руки дрожали, губы были синими. Он сначала прошёл мимо. Потом