Писатель | Медь

Детскую мы готовили с весны, когда живот мой еще только-только обозначился под платьем. Я выбрала мятные обои с мелким рисунком, Ярослав два вечера собирал пеленальный столик по инструкции, ругался на шведские винтики, но доделал. Кроватку купили белую, легкую, с круглыми бортиками. А мобиль я заказала у мастерицы из Калуги, ждала его почти месяц: льняные зайцы, деревянные бусины, каждая фигурка сшита вручную. Когда повесили, в комнате пахло свежей краской и чуть-чуть клеем от обоев, а зайцы медленно крутились на ветру. Свекровь Маргарита Степановна заходила еще до ремонта, оглядела пустую комнату, пощупала рулон обоев и сказала: – Мятный – холодный цвет. Дети любят теплое. Я кивнула и забыла. Ключи от квартиры были у нее давно, мало ли. Перед родами мы решили съездить к моим родителям на пару дней отдохнуть, набраться сил. Маргарита знала, что мы уезжаем. Мы уехали в пятницу утром, а вернулись в воскресенье вечером. Я открыла дверь в детскую и не сразу поняла, куда я попала. *** Розов

Мать позвонила в четверг. Варвара взяла трубку, поднесла к уху и не произнесла ни слова. На том конце послышалось дыхание, тихое покашливание, потом голос, просительный, с надломом на гласных: - Варюш, мне бы до конца недели немного... Варвара нажала отбой, положила телефон экраном вниз на кухонный стол и отодвинула от себя подальше, будто он мог укусить. Потом встала, включила воду и долго намыливала чистые руки, лишь бы занять пальцы. Так повелось. Мать звонила каждый раз с одним и тем же: на коммуналку, на зубы, на «кран потек». У нее вечно что-нибудь текло или требовало срочных денег. Жила она в Балаково, в квартире с низкими потолками, где Варвара выросла и откуда уехала, едва дождавшись паспорта. Всю жизнь мама проработала швеей на фабрике, а пенсия была такая, что говорить о ней избегала, только поджимала губы и переводила разговор. Варвара работала воспитателем в детском саду, жила в Саратове с дочкой Мариной. Мужа ее не стало внезапно, среди обычного буднего утра. С тех пор он

Когда муж в первый раз сказал мне «пополам», я решила, что он шутит. Мы тогда стояли у кассы в хозяйственном, Филипп держал в руках лейку для душа. – Давай по-честному, – сказал он. – Пополам. Я даже засмеялась. Потом увидела его лицо, губы, сведенные в тонкую складку, родинку над верхней губой, которая всегда подрагивала, когда он волновался, и поняла – не шутит. Надо сказать, что квартира, в которой мы жили, была моя. Моя целиком, от линолеума до потолка. Я купила ее давно, еще до Филиппа, взяла кредит и тянула его, пока не выплатила. Филипп появился позже. Его история была, в общем-то, обычная: жил с женщиной, строил ей дом. Не домик, а настоящий дом, стены сделал, крышу покрыл, окна вставил, плитку в ванной положил. Сам ездил за стройматериалами, сам таскал мешки с цементом. Она выбирала, он платил. А потом она нашла кого-то помоложе и выставила его за порог. Он пришел ко мне с одним чемоданом и телевизором, плазма здоровенная, еле втащили в коридор. Мы расписались быстро. Мне каза

Леонид Петрович всегда щелкал языком перед тем, как сказать гадость. Я выучила этот звук, как собака Павлова, только вместо слюны у меня начинало ныть под ребрами. Мы с Артемом жили тогда уже давно, обои в прихожей успели выцвести и поменяться дважды, кран на кухне три раза чинили, а коврик у двери протерся до нитки. Квартира маленькая, двушка в панельке, но своя, купленная в ипотеку, без копейки от свекра. Он, впрочем, вел себя так, будто мы ему должны. Леонид Петрович приезжал к нам каждые выходные, конечно, не прям каждые, но так часто, что мне иногда казалось: он живет за стеной. Высокий, костистый, с выгоревшими волосами и залысинами, которые он зачесывал назад. Ходил в пальто старого кроя, тяжелом и мрачном, и это пальто он носил, кажется, со времен перестройки. – Зато настоящая ткань, не ваш китайский ширпотреб, – говорил он, поправляя рукав. Экономил демонстративно, напоказ, и от нас требовал того же. Артем при отце сутулился еще сильнее, наклонял голову, будто заранее извинялс

Записку я нашла случайно, она выпала из нагрудного кармана прямо в барабан стиральной машины. Чернила расплылись по сгибам, но прочитать еще было можно: «Спасибо за все. В воскресенье увидимся, как обычно. К.» Почерк округлый, аккуратный, явно не мужской. Я положила записку на стиральную машину и стояла, вцепившись обеими руками в край. Рубашка показалась чужой, будто принадлежала не мужу, а постороннему мужчине. Я аккуратно повесила ее на спинку стула, а потом заметила, что пальцы подрагивают. Прижала ладони к бедрам, привалилась спиной к дверному косяку. Дышала мелко, неглубоко, а воздуха все равно не хватало. Мы с Олегом жили в панельной трешке, небогато, но счастливо. Я преподавала в начальной школе, Олег работал мастером на мебельной фабрике. Сыновья выросли, разъехались, звонили все реже: раз в неделю, потом раз в две, потом по праздникам и когда заканчивались деньги. Жизнь шла ровная, устоявшаяся, и менять в ней было нечего. Так мне казалось. К зиме Олег стал каждое воскресенье

Свекровь поставила камеру на кухне, Надя нашла ее за хлебницей. Маленький черный глазок был направлен прямо на обеденный стол. Рука дернулась сорвать камеру и швырнуть в мусорку, но Надя сдержалась. Если свекровь следит, значит, ей что-то нужно. И Надя решила все выяснить. Надя и Андрей жили в его двухкомнатной квартире. Надя работала в школе, утром она уходила затемно и возвращалась к вечеру. Андрей трудился на заводе и приходил домой чуть позже. Жили они тихо и ровно, пока несколько месяцев назад к ним не переехала Раиса Петровна, мать Андрея. - Временно, - сказала она, ставя чемодан в коридоре. - Пока Костенька с жильем не определится. Костя, младший ее сын, потерял съемную квартиру, хозяин продал ее, и теперь Костя кочевал по друзьям. С самого первого дня свекровь хозяйничала так, будто это была ее квартира. Сначала она переставила посуду как ей удобно, потом выбросила Надин фикус с подоконника, потому что «от него пыль одна». И каждый ужин комментировала невесткину стряпню, то сол

Я несла торт в пакете, шоколадный, с вишней, бабушкин любимый. На втором этаже хлопнула дверь, и Виктория Сергеевна вышла с мусорным ведром. Увидела меня, дернула подбородком и повернулась спиной. Стояла так, пока я не прошла мимо. Даже не поздоровалась. Пять лет она так. Отворачивается, если встретимся в подъезде. Выходит из магазина, если видит нас в очереди. Однажды бабушка окликнула ее с лавочки у подъезда, Виктория ускорила шаг и скрылась за углом дома, будто не слышала. Но слышала, конечно. Бабушка кричит громко, у нее голос на весь двор. А бабушка потом сидела на той лавочке, мяла край кофты и молчала. Я ей: – Ба, пойдем, чаю поставлю. Она кивнула, но не сразу. Мне тридцать лет, я работаю кондитером в кафе. Город маленький, все друг друга знают. И все знают, что случилось между моей бабушкой Евдокией Тимофеевной и ее соседкой Викторией. Только вот знают как-то по-разному. Кто-то жалеет бабушку. Кто-то – Викторию. А я до сих пор не могу понять, за что бабушку-то наказали? Она вед

Тапки Лидии Петровны стояли у двери четыре месяца, с того дня, когда дом опустел. Бежевые, стоптанные на левую сторону, с оторванной бахромой на правом. Людмила их не трогала. Иван тоже проходил мимо, даже не смотрел. И только один раз, в первую неделю, когда приехал за отцовскими документами, остановился, потер нос рукой и быстро ушел на кухню. Первым делом Людмила убрала лекарства, три пакета, набитых доверху: капли, мази, какие-то порошки в бумажных обертках. Потом разобрала холодильник: варенье из крыжовника, початая банка с огурцами, кастрюля борща. Лидия сварила его в четверг, в субботу ее увезли на скорой, а борщ так и стоял... Кухня еще пахла укропом и чем-то теплым, домашним. Владимир Петрович сидел в комнате и не мешал. Он вообще перестал мешать кому бы то ни было, в чем бы то ни было. При Лидии он был другим, немногословным, да, но все-таки живым. Мог съездить на рыбалку, мог повозиться с машиной во дворе, мог сказать «ну хватит, мать, угомонись», когда Лидия начинала переби