Писатель | Медь

Она просто примерила твою блузку! - воскликнул муж. - И ничего с ней не сделалось. Я тяжело вздохнула. - Боря, это была шелковая блузка. Я ее три года берегла для особых случаев… - Ой, да не начинай ты! - Я ничего не начинаю! - серьезно сказала я. - Но на моей вещи, дорогой, между прочим, теперь пятно размером с Каспийское море! Во взгляде Бориса читалось то особенное «мужское» недоумение, такие взгляды обычно предшествуют всяким обидным фразам. Борис, впрочем, был слишком воспитан, чтобы произнести ругательство вслух. - Ну и что? - пожал он плечами. - Постираешь, да и все. - Я пробовала его отстирать! - чуть не плача, сказала я. - Но оно, представь себе, не отстирывается! - Ну другую блузку купишь… Тоже мне нашла трагедию вселенского масштаба. Вот вечно вы, женщины, как выдумаете… Он покачал головой и вышел из комнаты, прикрыв дверь с такой демонстративной мягкостью, что хотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Жанна была младшей сестрой Бориса, он ее обожал просто до безумия и, р

Катя рисовала солнце с кривыми лучами, высунув язык от усердия. Саша смотрела на нее макушку и вдруг поймала себя на том, что она совершенно не похожа на свекровь. Мысль лениво скользнула по сознанию и ушла. Ну мало ли... Гены - штука капризная. - Тетя Саша, а ты любишь море? - спросила девочка. - Люблю. - А меня возьмешь, когда поедешь? Катя подняла глаза, серые, с желтыми крапинками. Точно такие же, как у Вадима. Саша тогда подумала, надо же, как девочка похожа на брата… Ну, бывает. - Обязательно, - улыбнулась она. Саша была замужем за Вадимом уже месяц, жили они отдельно. Свекровь Ирина Павловна была довольно приветлива с ней, но дистанцию все же держала. Про внуков она при Саше не заговаривала, а когда та однажды начала говорить о том, что хотела бы родить ребенка, Ирина Павловна вдруг уронила ложку и переменила тему. - Да куда вам торопиться-то? - рассмеялась она. - Вы еще молодые, поживите для себя. Вадим потом объяснил: мама просто устала. Катюша - ее поздний ребенок, случайный,

- Ты хочешь отравить Артема?! - возмутилась Татьяна. - И в мыслях такого не было, - спокойно отозвалась я. Она подошла ближе и ткнула пальцем в миску с фаршем. - А это что у тебя такое? - подозрительно сощурилась она. - Фарш, - ответила я. - Я вижу. Из магазина поди?! - Да. Она с ужасом посмотрела на меня. - Боже мой… Лена… Да в своем ли ты уме?! - А что не так с магазинным фаршем? - поинтересовалась я. - Как это что не так? Там же сплошная… - Я всегда беру фарш в магазине, - перебила я, - никто, слава богу, не отравился. - Это пока! - воскликнула Татьяна. Я ничего не ответила, и она продолжила: - Лена, ты что, правда не в курсе, из чего они этот фарш делают? - И из чего же? - спросила я. Она округлила глаза и принялась рассказывать. Оказывается, она смотрела по телевизору какое-то расследование, и там говорили, что фарш, который поступает на прилавки, сделан… - Из крысиного мяса! - почти торжественно сказала Татьяна. - Ты представляешь? Крысы же там бегают! И падают в мясорубку! Я сво

Марина провела пальцем по спинке кресла и почувствовала ее, длинную, глубокую, уходящую наискось от резного завитка к самому сиденью. Трещина… - Заказчик хочет, чтобы кресло было как новое, - сказал Илья Петрович. - Говорит, бабушкино наследство. Память, все дела… Марина кивнула, не отрывая взгляда от кресла. Красное дерево, девятнадцатый век, хорошая работа. Видно, что любили эту вещь, сиденье протерто до светлого пятна, подлокотники отполированы тысячами прикосновений. И эта трещина - как шрам на лице человека, который много пережил. - Хорошо, сделаю, - сказала она. Илья Петрович помолчал, потом положил ей руку на плечо, коротко, по-отечески, и ушел к себе в каморку, где вечно пахло столярным клеем и крепким чаем. Марина осталась одна. В мастерской было тихо. За окном догорал октябрь, последние листья цеплялись за ветки, и небо уже к четырем часам наливалось сизым, предзимним цветом. Она любила это время. Заказчики к этому моменту расходились, телефон замолкал, можно было просто рабо

Валентина Егоровна обижалась ровно сорок три дня. На сорок четвёртый она позвонила. Не Федору — Лизе. Та как раз вынимала из духовки противень с эклерами, когда на экране высветился незнакомый номер. Она сняла перчатку, вытерла руки о фартук. — Алло? — Это я, — сказала Валентина Егоровна так, будто они разговаривали вчера. Лиза молча ждала. — Мне нужна твоя помощь, — голос ее звучал глухо, будто каждое слово давалось ей с усилием. — Только не вздумай отказывать из-за... из-за всего этого. — Я слушаю, — сказала Лиза. Валентина Егоровна помолчала. В трубке было слышно её дыхание, тяжёлое, неровное, будто он быстро шла. — Ко мне приезжает сестра. Из Калининграда. Мы не виделись двенадцать лет. Лиза ждала продолжения. — Она приезжает на три дня. И я... — пауза, — я хотела устроить ужин. Для неё. Для семьи. — И? — И мне нужны круассаны, — выдавила Валентина Егоровна. — такие же , как Федя приносил. Лиза присела на табурет у кухонного стола. Эклеры остывали на решётке, по кухне плыл запах ва

Телефон зазвонил неожиданно и сердце екнуло. У Веры почему-то всплыло воспоминание, как год назад она сама звонила всем подряд, в ветеринарные клиники, в приюты, соседям, бывшему мужу, который терпеть не мог Чарли и радовался, наверное, что пес пропал. Она звонила и звонила, а Чарли так и не нашелся. Не думать об этом. Не сейчас. - Алло? В трубке послышался женский плач. Не тихий, приличный, который можно спрятать за кашлем или извинениями. Настоящий, рваный, некрасивый, когда человек уже не может говорить, но все равно пытается, и от этого становится только хуже. - Марина? Марин, ты меня слышишь? Что случилось? - Би-исквит... Господи. Господи, нет. Вера почувствовала, как похолодело внутри - там, где год назад образовалась дыра и так и не заросла до конца. Она знала эту боль. Знала, каково это - звать того, кто не откликается, искать того, кого нет. - Я сейчас спущусь. Слышишь меня? Никуда не уходи. Я иду. Она бросила телефон на диван, не дослушав всхлипы, и понеслась в прихожую. Кур

Вадик принес торт. Дешевый, с розочками из крашеного маргарина, в картонной коробке с продавленным углом. Эльвира приняла его, как принимают неизбежное, молча, с натянутой улыбкой. - Эля, ты же у нас умница, - друг мужа обнял ее, задержавшись дольше, чем следовало бы, - ну пойми ты, что я не враг! Сам муж стоял на пороге кухни, и по его лицу Эльвира поняла, что предварительный телефонный разговор этих двоих уже состоялся. Более того, судя по лицу Романа, женщина поняла, что он уже дал другу какое-то обещание… Впрочем, не «какое-то». Вадика всегда интересовали только деньги. Их он время от времени брал в долг у Романа, а вот возвращать не торопился. Эльвира пошла на кухню ставить чайник. - Сколько на этот раз? - спросила она. Вадик несколько замялся: - Ну, вообще-то, речь идет не о деньгах, а о поручительстве. Я открываю бизнес, а банку нужны гарантии. Поэтому Ромка должен за меня поручиться. Мы как бы уже все обговорили, осталось только уговорить тебя… - Поручительство на какую сумму?

Игорь вошел на кухню и хмуро посмотрел на жену. - Ужин готов? - спросил он. Катя кивнула. На плите стоял суп, в духовке томилась курица. Миша делал уроки в детской. Еще полчаса назад, до прихода Игоря с работы, она слышала, как он повторял английские слова, а потом вдруг примолк. Игорь сел за стол и открыл ноутбук. На экране появилась знакомая таблица, в которую были внесены все Катины траты. Она видела эту таблицу столько раз, что могла бы нарисовать ее с закрытыми глазами. Первый столбец - «необходимое», второй - «допустимое», третий - «излишнее»… Ее зарплата падала в общий котел, а потом муж решал, на что тратить деньги необходимо, на что - допустимо, а что будет расточительством. - Ты что? - сердито начал Игорь. - Опять покупала эту дорогую сметану? Катя поставила перед ним тарелку с супом. - Она дороже обычной всего-то на тридцать рублей, - ответила она. - Да ты что?! - возмутился муж. - Ты вообще думаешь о семье? Или только о себе? Он поднял вверх палец и назидательно сказал: - К

Чемодан был старый, черный. Невестка Тамары Вера тащила его к лестнице… Наблюдавшая это в глазок Галина Петровна невольно отступила в глубину своей прихожей. Плетущийся за Верой мальчик не плакал, и это было странно. Пятилетние дети обычно плачут, когда чувствуют что-то неправильное… А этот крепко вцепился в мамину руку и молчал. Через пару мгновений мать и сын скрылись из поля зрения Галины Петровны. А вскоре стихли и их шаги. Галина Петровна постояла в прихожей еще минуту, а потом пошла на кухню ставить чайник. В соседней квартире было тихо… Тамара и Галина Петровна были соседками тридцать четыре года, вместе прошли через многое. Когда не стало мужа Галины Николая, Тамара трогательно заботилась о ней и три недели подкармливала ее домашним куриным супом. А теперь… Теперь, получается, Тамара выгнала на улицу свою невестку с ребенком… Чайник вскипел. Галина Петровна выключила его и налила кипяток в кружку, но заварку добавить забыла. Она посмотрела в кружку, вылила воду и начала все зан

С того дня все изменилось, Антонина играла каждый вечер, к ней приходили послушать. Иногда просили сыграть что-нибудь конкретное: вальс, романс, мелодию из кино. Она играла все, что только помнила, а помнила она много. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ Саша приходил на каждый концерт, садился в углу и слушал, прикрыв глаза. - Научите меня, - попросил он однажды. - Пожалуйста. И Антонина начала учить. Как когда-то обучала своих учеников в музыкальной школе. Как учила Дашу, тайком, по вечерам. У Саши не было таланта, но было желание, а это уже половина дела. - Руку мягче, - говорила она, и сама удивлялась. Откуда берутся силы? Откуда эта радость от того, что кто-то слушает, пытается понять, запомнить? - Представь, что касаешься воды. Не ударяй, гладь. Саша пробовал снова и снова. Ошибался, смеялся над собой, продолжал, и это упрямство тронуло Антонину больше, чем любые слова. - Ты хороший мальчик, - сказала она как-то. - Твои родители могли бы гордиться тобой. - У меня не было родителей, - ответил Саша бе