Гармония леса I Таёжная романтика

Была у меня на промысле одна странная привычка. На старом кедре у тропы, что вела к избушке на Безымянном ключе, я вырезал даты. Не зарубки на косяке, а прямо на коре — год и число, когда ставил здесь первые капканы. И вот однажды, через много зим, попал я туда вновь. Подошёл к кедру — а мои цифры, что были когда-то такими чёткими, будто вчера вырезаны, тайга взяла в плен. Кора наросла, раздвинулась, стараясь стянуть шрамы. Цифры расплылись, стали похожи на причудливые сучки или следы какого-то древнего жука. Читались с трудом, будто сквозь воду. Я прислонил ладонь к этому шраму. Тёплая, живая кора пульсировала под пальцами. И я вдруг отчётливо вспомнил тот день. Молодой, с горящими от аза

Вот история о ремесле, которое в тайге становится молитвой. У меня тогда валенок порвался. Не просто подмокал — а подошва отстала, и идти в тайгу стало невозможно. Мороз под сорок, а у меня на столе — старый валенок, обрывки лыковой верёвки да самодельное шило из гвоздя. Сесть чинить — дело на час. Но я взял его в руки и вдруг задумался. Этот валенок я катал сам, ещё с отцом, лет пятнадцать назад. Помнил, как мывали шерсть, как сушили её на солнце, как туго, с мокрыми руками, валяли в станке. Каждый валенок был не вещью, а продолжением ноги, её второй кожей. И вот теперь он сдал. Я развёл огонь погорячее, растопил в ложке смолы, чтобы пропитать нитку. Сидел и штопал. Не торопясь, стежок з

Вот история о самой простой и важной победе. Ту зиму я промыслил один на дальней заимке. И не столько зверь был испытанием, сколько мороз. Не просто крепкий, а колючий, злой, пронизывающий до костей. Он выжимал из всего жизнь. Дрова, хоть и лиственничные, горели в печи быстро, будто их обкрадывали. Вода в ведре у порога за ночь превращалась в ледяной монолит. А утром, чтобы растопить печь, приходилось сначала отогревать дыханием спички, чтобы они вспыхнули. Главной работой стало недопущение тишины. Тишина в такой мороз — союзник холода. Поэтому я заставлял себя говорить вслух. Комментировал свои действия: «Так, теперь дров подбросим… Воду растопим… Кашу поставим». Голос звучал хрипло, непр

История о находке, которая оказалась важнее любой добычи. Шел я как-то по осени проверять дальние солонцы. Наткнулся на полуразвалившуюся избушку, что даже на моей карте не значилась. Крыша провалилась, но сруб ещё стоял, как скелет огромного зверя. Любопытство взяло верх — зашёл внутрь. Пахло прелью, гнилой древесиной и тишиной, которая гуще, чем в жилой избе. Среди хлама, под слоем мышиного помёта и опавшей дранки, блеснуло что-то металлическое. Откопал — старый, латунный охотничий компас. Корпус вмятины, стекло треснуто, но стрелка, качнувшись, всё ещё упрямо указывала на север. К нему прилип клочок истлевшей кожи от ремешка. Я очистил его о край рукава. И вдруг представил себе того че

Вот история о том, как тайга говорит с тобой не только в великом, но и в малом. Стояло то лето дождливым. Непролазная грязь на тропах, комары тучами, а в избе — сырость, от которой вещи покрывались плесенью. Я сидел у открытой двери и смотрел, как неделю льёт косой, серый дождь, стирая очертания леса. Тоска брала — не от одиночества, а от бесполезности. Нельзя ни на промысел выйти, ни дров нормально нарубить. На седьмой день дождь стих, оставив после себя парящую, густую мглу. Воздух стал тяжёлым, как вода. Я вышел, просто чтобы пройтись, и ноги сами понесли меня не на звериные тропы, а в самую чащобу, к моховому болотцу. И там я увидел. Весь мир будто затаил дыхание и теперь выдыхал. На

Вот история о самой чистой романтике, какую только можно найти в тайге — той, что приходит без спроса и меняет всё одним своим дыханием. Было это поздней осенью, в ту самую пору, когда день угасает быстро, а ночь наступает чёрная, как смоль. Я сидел в избе, чинил порванные бродни и вдруг пёс мой, прикорнувший у порога, вскочил и жалобно заскулил, уткнувшись носом в щель под дверью. Не страхом, а каким-то щемящим воем, будто звал меня посмотреть на чудо. Я вышел. Мороз уже сковал землю, дышалось больно. И подняв голову, увидел. Небо, обычно чёрное и усыпанное алмазной крошкой звёзд, было живо. Оно дышало. По всему куполу от края до края ползли, переливались, вспыхивали и гасли огромные заве

Охота на оленя, медведя и добыча пушнины. Часть 1

Вот история не о звере, а о другом следе, который остаётся в тайге надолго после человека. Стояла та избушка на отшибе, в верховьях речки Чёрной. Я наткнулся на неё случайно, преследуя раненого лося. Сруб был старый, почерневший, крыша завалилась набок. Решил заночевать, благо стены ещё держали. Внутри пахло сыростью, мышами и пепелищем. Но не заброшенностью. Потому что в ней ещё жил порядок. На полке у печи стояла жестяная кружка, вымытая до блеска. Рядом — керосиновая лампа с чистыми стёклами. На гвозде висела стоптанная, но аккуратно залатанная концами внутрь пимокатная варежка. Кто-то уходя, приготовил всё для своего возвращения. Или для того, кто придёт после. Я разжёг небольшой кост

История не про добычу, а про науку, которая передается из рук в руки. Было это на заимке у Тихих озер. Взял я тогда в подпаски парнишку, Ванькой звали. Из города, отец упросил — мол, выбей из него дурь, пусть на людях поживет. Парень рослый, а в глазах — ветер. Первое, что он спросил, увидев мое ружье: «А много-то за раз можно подстрелить?» Я не ответил. Утром разбудил его затемна, сунул в руки не ружье, а лопату: «Пока печь топлю — снег с крыши очисть. Потом дров наколи. Потом воду принесешь». Он бурчал, конечно. Но делать-то нечего. Так и пошла наша наука. Я учил его не целиться, а видеть. Выведем, бывало, на тропу. «Стой. Слушай». Стоим минут двадцать в молчании. Ему не терпится: «Да ч

Стояла та изба на Ивановском ручье, досталась мне от дяди. Весной, как сошел снег, гляжу — два нижних венца совсем трухой пошли, прогнили. Дело не терпит: к зиме развалится. Спину погладил, да за дело. Пошел в лес не с ружьём, а с топором. Выбирал лиственницу — та древесина, что в воде каменеет. Нашел подходящие, не суковатые, помолчал у каждого ствола, ладонь на кору положил. Будто извинился: «Не со зла, брат, на житьё нужно». Валял их один, с подсекой, с подкруткой. Грохот от падения такой, что эхо по всему распадку пошло. Потом обрубал сучья, волоком тащил к избе. Руки в мозолях, поясницу ломит, а бросить нельзя — сам себе хозяин и работник. Самый каторжный труд — менять венцы. Поднима