Обучалки и развивалки для детей

Семья, дети

Просто поддержка развития группы.

Новые темы

Я хорошо помню свой первый бой, из сорока двух человек уцелело всего четырнадцать. Чётко всплывает в памяти момент, когда падает мой друг Алик Рафаевич, раненый насмерть. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но, к сожалению, не стал… Мы двигались рядом, перекрикиваясь, проверяли друг друга на живость. И вдруг: — То-о-о-ли-ик! Я обернулся. Алик лежит на земле… Рядом кто-то кричит: — Чего ты уставился? Беги вместе со всеми, а то и тебе не миновать, если застыл. Я бежал, не чувствуя ног, а в голове стояла мысль: «Нет Алика, нет Алика…» Эту первую потерю я помню досконально. Оставшиеся в живых сформировали новый полк и вернулись на прежние позиции. Грохот стоял такой, что порой сам себя не слышал. Однажды утром настала полная тишина, и вдруг услышался знакомый звук: — Ку-ка-ре-ку!… Это старый вдруг зазвучавший петух — символ начала нового дня. Был удивителен его выживание в этом кровавом аду. Значит, жизнь продолжается… Затем тишину разбил рев танков, и снова начался бой. Нас снова объединяли, и снова всё вокруг превращалось в огненную бурю… Новое назначение — командиром взвода стал совсем молодой лейтенант, недавно окончивший военшколу. Еще вчера он отдавал команды с трепетом и неловкостью, а сегодня… я увидел его мертвым, с головой запрокинутой и взглядом, остановившимся навсегда. Я видел, как лица людей после боя становились вполне узнаваемыми, словно время в них свернулось назад. Задумался, что раньше думал — это художественный приём. А оказалось — так проявляется жестокая суть войны… Но именно тут я познакомился и почувствовал другую сторону — мощную силу духа, безграничную преданность, истинное братство солдат. В экстремальных условиях человек подвергается самому суровому отбору, и для фронтовика было естественным делиться последним куском хлеба или сигаретой с товарищем. Возможно, эти мелочи не кажутся значимыми, но я не знаю, как по-другому передать те священные чувства братства — я просто актёр, а не писатель, поэтому мне проще показать, чем сказать. Говорят, человек ко всему привыкает. Я в этом сомневаюсь. Смириться с ежедневными потерями у меня так и не получилось. Время не делает воспоминания менее острыми. …Мы очень надеялись на успешный результат боя. Вооружённые верой, что сможем выполнить приказ — продвинуться на пять километров в харьковском направлении и закрепить достигнутые позиции. Мороз был чрезмерным. Перед атакой укрылись в блиндаже, чтобы согреться. И вдруг — взрыв! И дальше всё помнится смутно… Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Там я узнал, что все рядом погибли: нас засыпало землёй, и прибывшие солдаты нашли нас уже похороненными. Меня подвергли операции — вынули осколки, затем отправили санпом в госпиталь в Буйнакске, в Дагестане. Я помню госпиталь под Махачкалой — длинные коридоры, на них ряд кроватей, и громкий голос Лидии Руслановой с песней «Валенки, валенки…» Эту пластинку включали несколько раз. Мы знали — это по просьбе одного бойца, которому предстояла операция, и которому не хватало анестезии. Он согласился на операцию без наркоза, лишь попросил поставить «Валенки»… Когда меня спрашивают, что в военной жизни запомнилось больше всего, я отвечаю: «Люди». Статистика ужасна: из сотни молодых, ушедших на фронт, домой вернулось лишь трое… Я хорошо помню тех, кто не вернулся, и слова «за того парня» никогда не казались мне простыми. После ранения вернуться на фронт я уже не смог. Меня комиссовали — ни мои просьбы, ни протесты не помогли, признали негодным к службе. Тогда я решил пойти в театральный институт — это был для меня вызов: инвалид, непригодный к службе, — все равно стать артистом. В войну я вновь столкнулся с отсутствием кадров — нужны были молодые, а их не было… Поэтому сцена в фильме «Белорусский вокзал», в квартирке медсестры, — не кино, а чистая правда. Я не считаю войну школой, пусть лучше учатся люди в других сферах. Но там мы научились ценить Жизнь — не только свою, а ту, что со заглавной буквы. Всё остальное — уже не так важно…

Алхимик кадра и зодчий советской сказки Александр Лукич Птушко не просто снимал кино — он конструировал миры, где реальность и фантазия сплетались в неразрывное целое. Его часто называют «советским Уолтом Диснеем», но это сравнение слишком узко. Птушко был скорее Леонардо да Винчи от кинематографа: инженер, художник и педагог, он научил экран мечтать в полный голос. Его путь начался с магии малых форм — с кукольной мультипликации. В 1935 году мир содрогнулся от «Нового Гулливера»: впервые на экране живой подросток взаимодействовал с полутора тысячами кукол. Это был технический триумф. Куклы Птушко не были просто игрушками — у них были шарнирные скелеты и сменные маски для мимики; один только экранный король мог менять двадцать пять «лиц». Этот метод «перспективного совмещения» стал фундаментом, на котором позже выросла вся мировая школа спецэффектов. Запад не просто заметил Птушко — он был заворожен его мастерством. По распространённой в советском киноведении легенде, Уолт Дисней, потрясённый «Новым Гулливером», прислал режиссёру восторженное письмо: «Ради бога, приезжайте! Я предоставлю вам любую студию!» (хотя документальных подтверждений этому нет). Птушко вежливо отказался, ответив, что его съёмочная площадка — Россия. Позже голливудские продюсеры, такие как Роджер Корман, приобретали права на несколько его фильмов, понимая их колоссальный визуальный потенциал. Правда, в США его картины подвергались странным трансформациям: например, «Садко» был переименован в «Волшебное путешествие Синдбада», а над его перемонтажом работал тогда ещё молодой Фрэнсис Форд Коппола. Несмотря на смену имён, западные критики единодушно признавали: Птушко создаёт образы такой силы, что они не требуют перевода. После войны Птушко перешёл к масштабным игровым полотнам, превратив русские былины в настоящий «блокбастерный» эпос. Он был пионером во всём: первый советский полнометражный цветной фильм (снятый на отечественную трёхцветную плёнку) — «Каменный цветок»; первый широкоэкранный фильм со стереозвуком — «Илья Муромец». Его кадры дышали цветом и мощью, завоёвывая награды в Каннах и Венеции. Но главной страстью мастера оставались «чудеса рукотворные». В эпоху, когда о компьютерной графике не могли даже помыслить, Птушко создавал визуальные аттракционы с помощью зеркал и механики. Чтобы показать стотысячное войско тугар в «Илье Муромце», он использовал систему призм, оптически «размножая» массовку. Там же появился и легендарный Змей Горыныч — одиннадцатиметровое механическое чудовище, извергавшее настоящее пламя из армейских огнемётов. Александр Птушко оставил после себя не просто фильмографию, а учебник волшебства. Он доказал, что для создания чуда не обязательны цифровые технологии — достаточно безупречного инженерного расчёта и искренней веры в то, что сказка может ожить. Его наследие — это «Алые паруса», «Сказка о царе Салтане» и «Руслан и Людмила» — ленты, которые до сих пор остаются эталоном визуального искусства, напоминая нам о времени, когда кино было чистой, рукотворной магией.

«Один раз у меня случился плеврит, который привел меня в больницу, но этот плеврит и последующий перелом ноги, когда я была отлучена от жизни на четыре месяца - все это случилось по воле моего ангела-хранителя. Это был 1990 год, когда я должна была поехать на дачу встречать Новый год с моей подругой. Мы попросили соседа затопить дачу, и вдруг у меня с утра - высоченная температура, до бреда! Я теряю сознание, меня везут в больницу… А оказалось, именно тогда, когда мы должны были приехать, на дачу эту напала известная банда - ее потом показывали в "Криминальной России". Банда эта не оставляла свидетелей… А ногу я сломала в начале сентября 2001 года накануне гастролей в Америке, которые должны были начаться 9 сентября… Накануне кошмара 11 сентября. Так что ангел-хранитель не бездействует, это факт. И я думаю, что мы называем "ангелом-хранителем" энергию тех, кто ушел из жизни и кто нас любил. Эта энергия как-то преобразуется и помогает. Движение, движение… Иногда, знаете, полезно и присесть, успокоиться… Я думаю, в мире все зависит от всяческих энергий, от их накопления. Мы накапливаем творческую энергию, потом тратим и разрушаем ее, потом опять накапливаем… Как вдох-выдох, вдох-выдох. Мы сейчас живем на выдохе, но должен же быть либо вдох, либо летальный исход, Ноев ковчег… Царства энергетических потоков - это что-то мистическое, это главное. Разные энергии, их взаимосвязь, накопление, растрата. Я на сцене ощущаю иногда удар энергии. У нас внутри есть такой приемник-передатчик, его можно даже наладить, если сильно, настойчиво погрузиться, сконцентрироваться. Такое мое доморощенное объяснение - ведь хочется все объяснить, а ничего объяснить невозможно». Алиса Фрейндлих Мы в МАКС https://max.ru/detkiuch https://max.ru/detpodelki

Рисуем луком 🧅

Птички 🐦

Развивашка

Украшаем детский сад

Как- то Юрий Никулин сказал: «Счастье — это очень просто. Я просыпаюсь утром. Мы с женой пьем кофе, завтракаем. Потом я иду на работу в цирк, работаю там и вечером возвращаюсь домой. Мы ужинаем, пьем чай, и я ложусь спать». Его жизнь была насыщенной и яркой. Он сыграл множество ролей и научился тонко шутить, не переходя границ. В одном из последних интервью его спросили: «Если бы вы оценили свою жизнь по пятибалльной системе?» Никулин ответил: «Жизнь удалась. Я доволен. Когда я поступал в цирк, я не думал о званиях и наградах, я просто хотел честно работать. Мне повезло с женой — она золотой человек. Я советуюсь с ней. В кино мне тоже повезло: всё как-то сложилось. Мама жива, друзья хорошие, семья — всё прекрасно. Я не знаю, как оценить, но я доволен. Как говорил Назым Хикмет: «Счастье в том, когда человек с удовольствием идет на работу утром и возвращается домой вечером».