наталья гриневич(Будаева)

Она появилась на трассе ближе к вечеру. Люди в машинах замечали её издалека — рыжая, худая, с обвисшими ушами, она металась от обочины к обочине, бросалась под колёса, скулила и лаяла так отчаянно, что у водителей сжималось сердце. — Бешеная, что ли? — говорили дальнобойщики, объезжая её. — Собьют же, — отвечали другие. Никто не останавливался. Некогда. Собака провожала каждую машину долгим взглядом и снова принималась метаться. Она то бежала в одну сторону, то возвращалась, то замирала на секунду, прислушиваясь, и снова начинала выть — тонко, по-щенячьи, отчаянно. Лена возвращалась из города на стареньких «Жигулях». Работала она в райцентре, жила в деревне за двадцать километров. Дорогу знала как свои пять пальцев, каждый поворот, каждый ухаб. Собаку увидела сразу. Та выскочила прямо перед машиной, Лена затормозила, чуть не улетев в кювет. — Твою ж дивизию! — выдохнула она, стуча сердцем. Собака не убежала. Она подошла к дверце, встала на задние лапы и заскулила, глядя прямо в

Анатолий Иванович не любил слово «одиночество». Он предпочитал «простор». Простор старого кордона «Глухая Падь», где он был и лесником, и сторожем, и единственным постоянным обитателем на двадцать километров вокруг. После того как сын, закончив институт, остался в городе, а жена, не вынеся тишины и медленного угасания в глуши, уехала вслед за ним, Анатолий остался один на один с лесом. И лес стал его семьей, языком, дыханием. Он знал каждую тропу, каждую характерную сосну, каждый ручей. Его домом была бревенчатая изба с печкой, а жизнью — бесконечный, тихий диалог с чащей. Однажды в конце мая, после сильного ночного ливня с грозой, он пошёл проверять отдалённый квартал. Воздух пах сырой хвоей и землёй. И вдруг этот свежий запах перебил другой — едкий, горький, тревожный. Запах гари. Но не костра — чего-то химического, синтетического. Анатолий, насторожившись, свернул с тропы в сторону оврага. Картина, открывшаяся ему, заставила сжаться сердце, привычное к лесным невзгодам. На дне