⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀๖ۣۜТронный зал.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Воздух здесь был иным — густым, неподвижным и холодным, и хранил в себе ароматы веков: пыль, ладан и сладковатую, терпкую ноту медленно высыхающей крови. Сводчатый потолок, терявшийся в бархатной тьме, давил на сознание своим немым величием, а стены из темного песчаника, прошитые прожилками киновари, словно были высечены из единой горы застывшего времени.
И в этом подземном сердце мира, под взглядами ликов на древних фресках, царил багровый мрак. Он струился по полотнам гобеленов, пульсировал в свете факелов, чьи языки лизали каменную кладку, отбрасывая пляшущие, искаженные тени. Сквозь высокие витражи лился тусклый, окрашенный в печальные тона свет, ложась на черный мрамор пола багровыми пятнами, будто пролитая кровь.
В конце зала, на возвышении, из мрака вырастали они — три трона; центральный, трон Аро, был обращëн к залу с ледяным ожиданием. По бокам возвышались троны Кайуса, от которого веяло обещанием молниеносной кары, и Маркуса, чье место казалось самым холодным и безразличным ко всему сущему.
Комментарии 59
Он медленно сложил руки на груди, скрывая под длинными рукавами мантии напряженные пальцы.
— Брат, — голос Кайуса зазвучал суше и требовательнее, — этот кочевник бросает нам в лицо обвинения в том, что нами манипулируют. Он говорит о союзах, которые зреют у нас под носом, пока мы... — он на секунду запнулся, бросив мимолетный раздраженный взгляд на - Marcus, — пока мы поглощены формальностями.
Кай сделал шаг в сторону, освобождая пространство между Аро и Гарретом, но его поза оставалась боевой, готовой к мгновенному приказу о казни.— Если Каприоли и Монтекки действительно возомнили, что могут использовать закон как ширму для своих игр, то наше милосердие к свидетелям станет нашей погибелью.
Ты хочешь коснуться его руки, Аро? Узнать, насколько ...ЕщёКайус замер, не сводя колючего, испытующего взгляда с Гаррета, но всё его внимание теперь было сосредоточено на Aro Volturi . Он ждал. Для Кая любое промедление в подобных вопросах было сродни слабости, а слабость для Вольтури — это начало конца.
Он медленно сложил руки на груди, скрывая под длинными рукавами мантии напряженные пальцы.
— Брат, — голос Кайуса зазвучал суше и требовательнее, — этот кочевник бросает нам в лицо обвинения в том, что нами манипулируют. Он говорит о союзах, которые зреют у нас под носом, пока мы... — он на секунду запнулся, бросив мимолетный раздраженный взгляд на - Marcus, — пока мы поглощены формальностями.
Кай сделал шаг в сторону, освобождая пространство между Аро и Гарретом, но его поза оставалась боевой, готовой к мгновенному приказу о казни.— Если Каприоли и Монтекки действительно возомнили, что могут использовать закон как ширму для своих игр, то наше милосердие к свидетелям станет нашей погибелью.
Ты хочешь коснуться его руки, Аро? Узнать, насколько глубока эта кроличья нора, или мы сразу прикажем гвардии выдвигаться и выжечь заразу, пока она не распространилась на остальные кланы?
Кайус прищурился, вглядываясь в лицо Аро, пытаясь предугадать, возобладает ли в брате страсть к коллекционированию редких талантов или же инстинкт самосохранения власти, который сейчас так громко кричал внутри самого Кая.
— Скажи своё слово. Мы будем ждать, пока они нанесут удар, или покажем им, что случается с теми, кто считает Вольтури пешками в своей игре?
Его взор, холодный и расчетливый, переместился на элиту гвардии, замершую у подножия пьедестала.
Он смотрел на них не как на союзников, а как на идеально отточенные инструменты разрушения.
Сначала его взгляд остановился на Джейн и Алеке. Близнецы были его любимым аргументом в любом споре.
Кайус едва заметно кивнул им, и в этом жесте читалось предвкушение: он уже представлял, как крики заговорщиков смолкнут под удушающим туманом Алека или превратятся в бесконечную агонию в разуме Джейн.
Затем он перевел взор на Деметрия.— Если эти крысы действительно решили объединиться, — произнес Кайус тихим, вкрадчивым тоном, — тебе, Деметрий, предстоит найти каждую нору, в которой они прячутся. Я не хочу, чтобы хоть один из кланов Монтекки или Каприоли успел осознать, что мы идем за ними, пока твоя рука не окажется у них на горле.
Последним он одарил взглядом Фели...ЕщёКайус медленно отвел взгляд от Аро, понимая, что брат, как обычно, предпочтет затянуть момент ради эстетического удовольствия от интриги.
Его взор, холодный и расчетливый, переместился на элиту гвардии, замершую у подножия пьедестала.
Он смотрел на них не как на союзников, а как на идеально отточенные инструменты разрушения.
Сначала его взгляд остановился на Джейн и Алеке. Близнецы были его любимым аргументом в любом споре.
Кайус едва заметно кивнул им, и в этом жесте читалось предвкушение: он уже представлял, как крики заговорщиков смолкнут под удушающим туманом Алека или превратятся в бесконечную агонию в разуме Джейн.
Затем он перевел взор на Деметрия.— Если эти крысы действительно решили объединиться, — произнес Кайус тихим, вкрадчивым тоном, — тебе, Деметрий, предстоит найти каждую нору, в которой они прячутся. Я не хочу, чтобы хоть один из кланов Монтекки или Каприоли успел осознать, что мы идем за ними, пока твоя рука не окажется у них на горле.
Последним он одарил взглядом Феликса.
Массивная фигура палача была олицетворением той физической мощи, которую Кайус ценил превыше всего в моменты карательных походов.
— Приготовьтесь, — бросил он гвардейцам, и в его голосе зазвучал металл.
— Мне не важно, насколько веков растянулась их тактика.
Сила, которую вы представляете, не знает равных.Кай снова выпрямился, его белая кожа казалась прозрачной в свете факелов.
Он не ждал одобрения Аро — он уже отдавал негласный приказ к мобилизации.
— Мы не будем сидеть на тронах и ждать, пока «сорняки» прорастут сквозь наши стены, — он снова посмотрел на Гаррета, но теперь в его глазах, помимо ярости, читалось ледяное обещание.
— Джейн, дорогая... приглядывай за нашим гостем. Если его слова окажутся лишь попыткой отвлечь нас от истинной угрозы, его конец будет долгим. Даже по моим меркам.
— Мой дорогой, нетерпеливый Кай, – начал он, и тонкая улыбка тронула его губы. Пару мгновений назад они заставляли стражу остолбенеть от напряжения между ними, теперь Аро умело сменил маску. — В каждой твоей фразе звенит сталь, и я люблю тебя за это. Но сталь, извлечённая из ножен слишком рано, лишает нас зрелища и информации.
Аро обратил взор на Гаррета, и улыбка стала шире, обнажив ровный ряд зубов.
— Какое восхитительное, захватывающее дух бесстрашие. Я ценю его превыше многих, куда более полезных талантов. Но Кайус задал верный вопрос.
Аро медленно, как парящая хищная птица, сошёл с возвышения.
— Каприоли и М...ЕщёЗал замер в той особенной, вязкой тишине, какая бывает лишь перед вынесением приговора. Джейн застыла у подножия трона, и её близость была безмолвным напоминанием о том, что боль самый действенный аргумент. Гаррет стоял прямо, Аро Вольтури чуть склонил голову набок, и в его глазах промелькнуло нечто знакомое всем в зале — смесь азарта коллекционера и холодного расчёта хищника.
— Мой дорогой, нетерпеливый Кай, – начал он, и тонкая улыбка тронула его губы. Пару мгновений назад они заставляли стражу остолбенеть от напряжения между ними, теперь Аро умело сменил маску. — В каждой твоей фразе звенит сталь, и я люблю тебя за это. Но сталь, извлечённая из ножен слишком рано, лишает нас зрелища и информации.
Аро обратил взор на Гаррета, и улыбка стала шире, обнажив ровный ряд зубов.
— Какое восхитительное, захватывающее дух бесстрашие. Я ценю его превыше многих, куда более полезных талантов. Но Кайус задал верный вопрос.
Аро медленно, как парящая хищная птица, сошёл с возвышения.
— Каприоли и Монтекки.. Они искусны в одном: выживать, оставаясь в тени. Эти крысы сбегаются на запах падали, даже если падаль эта им лишь померещилась.
Он остановился в двух шагах от Гаррета, заложив руки за спину. Его поза была обманчиво расслабленной, но каждый, кто знал Аро, чувствовал исходящую от него вибрацию предвкушения.
— Ты хочешь, чтобы я коснулся его руки, брат. Чтобы я увидел каждую сплетню, каждый косой взгляд, который привёл его сюда. Но разве это нужно? Истинность его слов для нас сейчас вторична. Важна суть. Два клана решили, что могут позволить себе на долю секунды мысль о власти. Очаровательная наивность и разочарующая глупость.
Аро повернулся теперь полностью к Кайусу, и его лицо, на мгновение ставшее суровым, вновь осветилось улыбкой, на сей раз ледяной. Теперь это не просто слухи, маленькая кучка крыс в тени Вольтерры, теперь это открытый вызов, оскорбление, само неповиновение.
— Мы больше не будем ждать, пока они нанесут удар. Это тактика слабых, а слабость, как ты верно заметил, Кай, начало конца. Но и выдвигать гвардию прямо сейчас значит признать, что горстка отступников сумела напугать Вольтури. Посеять панику. И тогда слухи о нашем страхе разлетятся быстрее, чем наша армия.
Аро приблизился к Гаррету почти вплотную, и даже у этого храбреца на мгновение дрогнул кадык, когда древний вампир оказался столь близко.
— Мой друг, вы принесли нам не просто донесение.
Мгновенным движением Аро сам обхватил ладонь кочевниками руками, впитывая драгоценные крупицы информации и даже больше; ни одно движение, действие, слово, мысль не остались сокрытыми от него. Затем вампир словно потерял интерес к Гаррету, отпустил его с легким пренебрежением, обвел взглядом каждого члена клана в зале: Деметрия, Феликса, на застывших в тенях Хайди и Алека, Джейн, Кайуса и Маркуса.
— Наши враги создают альянс, основанный на неподчинении, на жажде власти. Какая прекрасная, какая.. театральная ситуация. Мы позволим им завершить свои приготовления. Позволим им поверить в собственную гениальность. Пусть они соберут всех наших врагов под одной крышей. Пусть вылезут из своих нор все, кому закон Вольтури встал поперёк горла.
Он резко развернулся на пятках. Голос его, не повышаясь, наполнился металлом.
— И тогда, брат, когда они будут стоять единым фронтом, когда будут чувствовать себя в безопасности за стенами своего союза и коварства, мы нанесём первый и единственный удар. Не карательный отряд. Не предупреждение. Всю гвардию. И не как палачей, а как саму Судьбу. Мы не просто уничтожим ковены Каприоли и Монтекки. Мы сотрём саму память о возможности бросать нам вызов. Каждый, кто хотя бы задумается об измене, будет видеть перед глазами ту бойню, которую мы устроим. Их союз станет их могилой, а наше Правосудие – не жестом отчаяния, а холодным, рассчитанным уроком истории.
Аро вернулся к трону, но не сел. Он положил руку на плечо Кайуса, и жест этот был одновременно и успокаивающим, и хищным.
— Чтобы наш удар был безупречен. Ты доволен, брат? Промедление, которое я предлагаю – это не слабость. Это натягивание тетивы.
Когда ладонь Аро легла ему на плечо, Кайус не вздрогнул, но его плечи, казалось, стали еще тверже, превратившись в монолит.
Он медленно повернул голову к Аро. В его алых глазах больше не было хаотичной ярости — там застыла расчетливая жестокость.
Кайус оценил масштаб замысла: не просто казнь, а показательное истребление самой идеи мятежа.
— Тетива натянута до предела, Аро, — произнес Кайус, и его голос был подобен звуку затачиваемого клинка.
— Я принимаю твой план. Да, позволить им собрать всё гнилье в одну кучу, чтобы сжечь его одним костром — это... эффективно.
Он снова перевел взгляд на Гаррета, но теперь в нем не было пренебрежения, только холодный интерес мясника к инструменту. Затем Кайус посмотрел на Джейн и Алека.
— Слышали? — бросил он гвардии.
— Вы будете не просто солдатами. Вы будете кошмаром, который они сами позва...ЕщёКайус слушал Аро, замерев, словно изваяние. Каждое слово брата ложилось на его гнев, как масло на огонь, но это было правильное пламя — холодное и направленное.
Когда ладонь Аро легла ему на плечо, Кайус не вздрогнул, но его плечи, казалось, стали еще тверже, превратившись в монолит.
Он медленно повернул голову к Аро. В его алых глазах больше не было хаотичной ярости — там застыла расчетливая жестокость.
Кайус оценил масштаб замысла: не просто казнь, а показательное истребление самой идеи мятежа.
— Тетива натянута до предела, Аро, — произнес Кайус, и его голос был подобен звуку затачиваемого клинка.
— Я принимаю твой план. Да, позволить им собрать всё гнилье в одну кучу, чтобы сжечь его одним костром — это... эффективно.
Он снова перевел взгляд на Гаррета, но теперь в нем не было пренебрежения, только холодный интерес мясника к инструменту. Затем Кайус посмотрел на Джейн и Алека.
— Слышали? — бросил он гвардии.
— Вы будете не просто солдатами. Вы будете кошмаром, который они сами позвали в свой дом.
Деметрий, — Кай прищурился, — следи за каждым их вздохом через тысячи миль.
Они должны думать, что мы ослепли. Но когда наступит час... я хочу, чтобы земля в их убежище пропиталась ядом раньше, чем они увидят первый взмах нашей мантии.
Кай накрыл ладонь Аро своей рукой, на мгновение сжав ее в знак их нерушимого союза.
— Я буду доволен, брат, когда лично вдавлю в пыль последний череп из тех, кто посмел произносить наши имена с вызовом.
Натягивай тетиву.
Но помни: я не позволю ей ослабнуть ни на мгновение.
Он резко убрал руку и обратился к залу, его голос зазвенел, отражаясь от камней:
— Вольтерра переходит в режим ожидания. Но пусть это ожидание будет подобно затишью перед бурей, которая сотрет саму память о Монтекки и Каприоли.
⠀⠀⠀⠀
Когда слово взял Кай, она позволила себе лишь один короткий, почти незаметный кивок; вся эта жалкая шайка семей, отмеченных особым вниманием клана, вызывала в ней то единственное, что мог бы вызвать, скажем, микроб на теле - отточенное веками чувство скуки.
⠀⠀⠀⠀
Когда заговорил Аро, Джейн позволила изогнуть краешек губ в хищной, почти змеиной улыбке, полной предвкушения. Если это произойдёт и Монтекки с Каприоли потеряют последнюю крупицу ума и самосохранения, она с остервенелым удовольствием доведёт процесс до точки невозврата, когда каждая из её жертв, каждый виновный в преступлении против незыблемой иерархии и их отлаженной системы будут не просто гореть — они стан...Ещё⠀⠀⠀⠀ На безупречном личике этой фарфоровой куклы не дрогнул ни единый мускул, и хотя бурные перепалки вместе с затяжными дискуссиями не были в этих стенах редкими гостями, Джейн искренне позабавило самопредставление Гаррета. Эдакая полезность, обёрнутая в шуршащую, приторно-яркую фольгу, которую приходилось… терпеть.
⠀⠀⠀⠀
Когда слово взял Кай, она позволила себе лишь один короткий, почти незаметный кивок; вся эта жалкая шайка семей, отмеченных особым вниманием клана, вызывала в ней то единственное, что мог бы вызвать, скажем, микроб на теле - отточенное веками чувство скуки.
⠀⠀⠀⠀
Когда заговорил Аро, Джейн позволила изогнуть краешек губ в хищной, почти змеиной улыбке, полной предвкушения. Если это произойдёт и Монтекки с Каприоли потеряют последнюю крупицу ума и самосохранения, она с остервенелым удовольствием доведёт процесс до точки невозврата, когда каждая из её жертв, каждый виновный в преступлении против незыблемой иерархии и их отлаженной системы будут не просто гореть — они станут тлеть. Изнутри, когда каждый окаменелый нерв на миг снова сделается «живым».
⠀⠀⠀⠀
Джейн незаметно расправила и без того прямую спину и обвела присутствующих по очереди мимолётным алым взглядом, после чего, не разворачивая корпуса, отступила ровно на шаг назад, вновь встала с братом плечом к плечу и горделиво вскинула голову.
— Мы будем ожидать приказа, - ангельский голос, лишённый каких бы то ни было чувств и эмоций, прозвенел под сводами мраморного зала.
⠀⠀⠀⠀
Она поймала взгляд кочевника и, едва сощурившись, молча и незаметно кивнула, припоминая фразу Кая о том, что этого «гостя» следует проконтролировать; всё, чего она теперь могла желать, - это любого, самого ничтожного повода с его стороны, чтобы буднично скучный день превратился в ослепительную, захватывающую феерию.
Он медленно перевел взгляд на Гаррета, и в этом взоре не было интереса — лишь оценка качества древесины перед тем, как бросить её в костер.
— Твоя «полезность», кочевник, висит на очень тонкой нити, — голос Кая разнесся по залу, отражаясь от высоких сводов ледяным эхом.
— И эта нить находится в руках тех, кому претит само твое существование.
Кай сделал шаг в сторону, освобождая пространство для невидимого, но ощутимого давления, которое всегда исходило от близнецов. Он наслаждался тем, как страх и напряжение сгущаются в воздухе, становясь почти осязаемыми. Для него этот зал был не местом для дискуссий, а анатомическим театром, где рано или поздно вскроют каждого, кто посмел во...ЕщёКай едва заметно дернул уголком губ — это было подобие улыбки, холодное и острое, как лезвие бритвы. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы чувствовать за спиной неподвижную, смертоносную готовность Джейн. Она была идеальным продолжением его воли: никакой жалости, никаких сомнений, только чистая исполнительность.
Он медленно перевел взгляд на Гаррета, и в этом взоре не было интереса — лишь оценка качества древесины перед тем, как бросить её в костер.
— Твоя «полезность», кочевник, висит на очень тонкой нити, — голос Кая разнесся по залу, отражаясь от высоких сводов ледяным эхом.
— И эта нить находится в руках тех, кому претит само твое существование.
Кай сделал шаг в сторону, освобождая пространство для невидимого, но ощутимого давления, которое всегда исходило от близнецов. Он наслаждался тем, как страх и напряжение сгущаются в воздухе, становясь почти осязаемыми. Для него этот зал был не местом для дискуссий, а анатомическим театром, где рано или поздно вскроют каждого, кто посмел войти без должного трепета.— Джейн, — произнес он, смакуя имя своей лучшей подопечной.
— Кочевники склонны к опрометчивым поступкам, когда чувствуют себя загнанными в угол. А я бы не хотел, чтобы наш гость лишил нас удовольствия долгого... разбирательства из-за своей внезапной глупости.Он снова посмотрел на Гаррета, и в глубине его алых глаз вспыхнуло торжество. Кай знал: одно слово, один жест — и «феерия», о которой грезила Джейн, начнется здесь и сейчас. И он был последним, кто станет её останавливать.
— Надеюсь, ты понимаешь, — добавил Кай, понизив голос до змеиного шипения, — что здесь приказы отдаются лишь раз. Второй раз мы просто смотрим, как ты догораешь.
— Довольно, — отрезал он, и этот звук был подобен удару кнута.
— Мы потратили слишком много вечности на выслушивание этой фальшивой бравады.
Кай поднялся, выпрямляясь во весь рост. Его белое, как мел, лицо превратилось в застывшую маску палача.
— Джейн, дорогая, — в его голосе прорезались нотки предвкушающего торжества.
— Наш гость явно страдает излишней скромностью. Он скрывает детали о Каприоли и Монтекки за этой яркой оберткой слов. Помоги ему стать… более откровенным. Раздень его разум до костей. Мне нужно знать всё: их численность, их связи, каждую нору, в которой они прячутся.
Он сделал короткий, властный жест рукой в сторону Гаррета.
— Дай ему почувствовать цену каждого слова, которое он не произнес. Пусть его крики станут ответами на ...ЕщёКай подался вперед, впиваясь пальцами в резные подлокотники своего трона. Его терпение, и без того тонкое, окончательно истощилось под грузом пустой болтовни кочевника. Взгляд Кая, подернутый красной дымкой ярости, переместился с Гаррета на Джейн.
— Довольно, — отрезал он, и этот звук был подобен удару кнута.
— Мы потратили слишком много вечности на выслушивание этой фальшивой бравады.
Кай поднялся, выпрямляясь во весь рост. Его белое, как мел, лицо превратилось в застывшую маску палача.
— Джейн, дорогая, — в его голосе прорезались нотки предвкушающего торжества.
— Наш гость явно страдает излишней скромностью. Он скрывает детали о Каприоли и Монтекки за этой яркой оберткой слов. Помоги ему стать… более откровенным. Раздень его разум до костей. Мне нужно знать всё: их численность, их связи, каждую нору, в которой они прячутся.
Он сделал короткий, властный жест рукой в сторону Гаррета.
— Дай ему почувствовать цену каждого слова, которое он не произнес. Пусть его крики станут ответами на мои вопросы. Начинай!Кай замер, сложив руки за спиной, и приготовился наслаждаться зрелищем, не сводя глаз с лица кочевника, ожидая момента, когда тот рухнет под невидимым грузом агонии.
⠀⠀⠀⠀
В тот самый миг, когда цепь с запястий узника спадает, когда подавляемая разрывная мощь наконец освобождается от всех оков, а тормоза и запреты перестают быть препятствиями, тогда проявляется та сила, что способна насытить даже тех, кто остаётся лишь сторонним наблюдателем.
⠀⠀⠀⠀
⠀⠀⠀⠀ Щёки девушки вдруг ожили едва заметными ямочками на алебастровой коже, а глаза обрели тот самый «живой» огонь, который делал и без того яркий алый взгляд ещё насыщеннее, ещё глубже.
⠀⠀⠀⠀
Наконец-то.
Наконец-то ей позволено сделать вдох.
⠀⠀⠀⠀
⠀⠀⠀⠀ Словно в замедленной съёмке она перевела взор на кочевника и, не переставая улыбаться почти по-ангельски, ласково, почти заботливо пропела:
— Боль, - мгновение от секунды, и тело мужчины охватила резкая, острая судорога.
Джейн, заворожённая и погрузившаяся в собственный омут мыслей, казалось, видела только его; все остальные стёрлись: мелкие сошки, дворцовые зеваки в задних рядах «подпирающие» стены, часть гвардии, которой она вместе с братом командов...ЕщёИстина.
⠀⠀⠀⠀
В тот самый миг, когда цепь с запястий узника спадает, когда подавляемая разрывная мощь наконец освобождается от всех оков, а тормоза и запреты перестают быть препятствиями, тогда проявляется та сила, что способна насытить даже тех, кто остаётся лишь сторонним наблюдателем.
⠀⠀⠀⠀
⠀⠀⠀⠀ Щёки девушки вдруг ожили едва заметными ямочками на алебастровой коже, а глаза обрели тот самый «живой» огонь, который делал и без того яркий алый взгляд ещё насыщеннее, ещё глубже.
⠀⠀⠀⠀
Наконец-то.
Наконец-то ей позволено сделать вдох.
⠀⠀⠀⠀
⠀⠀⠀⠀ Словно в замедленной съёмке она перевела взор на кочевника и, не переставая улыбаться почти по-ангельски, ласково, почти заботливо пропела:
— Боль, - мгновение от секунды, и тело мужчины охватила резкая, острая судорога.
Джейн, заворожённая и погрузившаяся в собственный омут мыслей, казалось, видела только его; все остальные стёрлись: мелкие сошки, дворцовые зеваки в задних рядах «подпирающие» стены, часть гвардии, которой она вместе с братом командовали, даже главы. Звуки притупились, осталась только она, Гаррет и его скрежет по мраморному венецианскому полу.
⠀⠀⠀⠀
Кочевник рухнул на колени и в рьяной попытке расстегнуть горловую пуговицу попросту порвал её. Звук отлетевшего металла ударился о пол, вызывая тихое эхо.
Джейн слегка наклонила голову вбок, не прерывая зрительного контакта, и сейчас она была готова поклясться, что счастливее всех вместе взятых под этими сводами.
⠀⠀⠀⠀
Момент, когда она сливалась в одно целое со своим даром.
Взгляд Кая скользил по скрюченной фигуре кочевника с холодным любопытством энтомолога, пришпиливающего редкое насекомое к доске.
— Смотри на него,Aro Volturi , — не оборачиваясь, почти шепотом произнес Кай, и его голос был пропитан ядовитым удовлетворением.
— Вот истинное лицо «свободы», о которой он так заливисто пел.
Она всегда заканчивается здесь, у наших ног, в пыли и судорогах.Он медленно спустился на одну ступень с трона, не сводя глаз с Джейн.
Кай ценил эту её особенность — способность превращать казнь в акт высшего искусства. Он видел, как она наслаждается, как «оживает» её фарфоровое лицо, и это единение господина и его самого острого кл...ЕщёКай замер, едва заметно подавшись вперед. Для него не было музыки прекраснее, чем звук сокрушаемой воли, и не было зрелища величественнее, чем Джейн в момент триумфа её дара. Он видел, как Гаррет — этот самоуверенный бродяга, только что рассуждавший о своей полезности — превращается в груду содрогающегося мяса на безупречном мраморе Вольтерры.
Взгляд Кая скользил по скрюченной фигуре кочевника с холодным любопытством энтомолога, пришпиливающего редкое насекомое к доске.
— Смотри на него,Aro Volturi , — не оборачиваясь, почти шепотом произнес Кай, и его голос был пропитан ядовитым удовлетворением.
— Вот истинное лицо «свободы», о которой он так заливисто пел.
Она всегда заканчивается здесь, у наших ног, в пыли и судорогах.Он медленно спустился на одну ступень с трона, не сводя глаз с Джейн.
Кай ценил эту её особенность — способность превращать казнь в акт высшего искусства. Он видел, как она наслаждается, как «оживает» её фарфоровое лицо, и это единение господина и его самого острого клинка доставляло ему почти физическое наслаждение.
— Хватит лирики, — Кай снова обратился к Гаррету, чей скрежет ногтей по камню был единственным нарушением тишины.
— Пока Джейн милосердно позволяет твоему разуму не рассыпаться в прах, говори. Монтекки. Каприоли. Где их точка сбора? Кто из них ищет союза с южными кланами?Он сделал знак Джейн слегка ослабить хватку — ровно настолько, чтобы узник мог разжать челюсти, но не настолько, чтобы он успел сделать вдох без боли.
— Каждое мгновение твоего молчания, кочевник, будет стоить тебе десятилетий такой агонии, которую даже ты не можешь вообразить. Говори. Или Джейн продолжит свою «феерию» до тех пор, пока от твоей личности не останется ничего, кроме скулящей пустоты.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Представление вышло превосходным. Гораздо более изысканным, чем она предполагала, когда в зал вошел Гаррет в сопровождении Феликса. Теперь, глядя на Джейн как замирает её тонкая, почти детская фигурка в ожидании приказа, Хайди почувствовала нечто похожее на восхищение. Аро превратил простого доносчика в ключ. А теперь Кайус превращал этот ключ в орудие.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Воздух в зале сгустился, как перед грозой. Хайди знала этот момент слишком хорошо — ту неуловимую паузу, за которой следует крик. Гаррет всё ещё стоял прямо, пока что. Джейн была воплощением самого изысканного противоречия: лик хе...ЕщёХайди не двигалась. Она стояла в одной из глубоких ниш главного зала, где тени гобеленов сливались с сумраком каменных сводов, и наблюдала. Это было её излюбленное место; не на виду, не в свите, но достаточно близко, чтобы видеть каждую деталь разворачивающегося спектакля. Её глаза, обычно лучившиеся соблазном, сейчас были холодны и неподвижны, как два драгоценных камня на дне ледяного ручья.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Представление вышло превосходным. Гораздо более изысканным, чем она предполагала, когда в зал вошел Гаррет в сопровождении Феликса. Теперь, глядя на Джейн как замирает её тонкая, почти детская фигурка в ожидании приказа, Хайди почувствовала нечто похожее на восхищение. Аро превратил простого доносчика в ключ. А теперь Кайус превращал этот ключ в орудие.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Воздух в зале сгустился, как перед грозой. Хайди знала этот момент слишком хорошо — ту неуловимую паузу, за которой следует крик. Гаррет всё ещё стоял прямо, пока что. Джейн была воплощением самого изысканного противоречия: лик херувима, душа инквизитора, и сила, способная голыми руками вывернуть сознание наизнанку, не оставив на коже ни единого следа.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Кайус наблюдал за происходящим с плотоядным, почти чувственным наслаждением. Хайди перевела взгляд на него, выходя из тени, и отметила, как хищно напряглись его плечи под мантией, как замерли руки, прежде сжимавшие подлокотники. Он не наслаждался болью как таковой, это было бы слишком примитивно для такого, как Кай. Он наслаждался порядком, который эта боль восстанавливала. Истиной, которую она высекала из лжи. Каждый новый крик был для него подтверждением того, что мир всё ещё функционирует правильно: Вольтури на вершине, а враги – у их ног, корчатся в пыли.
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀
Первый приступ боли обрушился на Гаррета, и его колени подогнулись. Хайди усмехнулась; вампиры жестоки в своей сущности и неистово кровожадны, хитры. Казалось, что Аро сам наслаждался жестокостью своего брата и любимой Джейн, когда сам узнал все детали и мог их озвучить. Она двинулась ближе к тронам Владык: несомненно, господин снова поручит ей собрать как можно больше свидетелей.
Рената стояла в самом дальнем углу тронного зала, там, где свет факелов почти не проникал, а мраморные колонны отбрасывали густые, непроницаемые тени. Её присутствие было столь незаметным, что даже вампиры, обладающие сверхъестественной чувствительностью, редко обращали на неё внимание. И это устраивало Ренату. Она предпочитала наблюдать, впитывать, анализировать — оставаясь невидимой для всех, кроме, пожалуй, самого Аро, который всегда знал, где найти свою самую преданную хранительницу.
Её щит, эта невидимая, непроницаемая стена, что окутывала её хрупкую фигуру, делала её не просто незаметной — она была неуязвимой для чужих даров. Но сегодня Рената не активировала его в полную силу. Лишь лёгкая дымка, едва уловимая рябь вокруг неё, чтобы никто из присутствующих не почувствовал её эмоционального отклика.
А он был.
Когда Гаррет вошёл в зал — прямой, с непокрытой головой и этим вызывающим спокойствием в глазах, — Рената почувствовала нечто, чего не испы...ЕщёОна всегда была тенью среди теней.
Рената стояла в самом дальнем углу тронного зала, там, где свет факелов почти не проникал, а мраморные колонны отбрасывали густые, непроницаемые тени. Её присутствие было столь незаметным, что даже вампиры, обладающие сверхъестественной чувствительностью, редко обращали на неё внимание. И это устраивало Ренату. Она предпочитала наблюдать, впитывать, анализировать — оставаясь невидимой для всех, кроме, пожалуй, самого Аро, который всегда знал, где найти свою самую преданную хранительницу.
Её щит, эта невидимая, непроницаемая стена, что окутывала её хрупкую фигуру, делала её не просто незаметной — она была неуязвимой для чужих даров. Но сегодня Рената не активировала его в полную силу. Лишь лёгкая дымка, едва уловимая рябь вокруг неё, чтобы никто из присутствующих не почувствовал её эмоционального отклика.
А он был.
Когда Гаррет вошёл в зал — прямой, с непокрытой головой и этим вызывающим спокойствием в глазах, — Рената почувствовала нечто, чего не испытывала уже очень давно. Любопытство. Смешанное с чем-то более тёплым, почти человеческим. Она видела таких, как он, раньше. Тех, кто приходил в Вольтерру с правдой на устах и гордостью в сердце. Тех, кто думал, что честность защитит их лучше любого щита.
Как же они ошибались.
Она слушала его историю о заговоре, о Каприоли и Монтекки, об Ирине Денали — этой глупой, ослеплённой местью женщине. И пока Кайус метал свои ледяные обвинения, пока Аро притворялся, что размышляет, пока Джейн застыла в ожидании, словно паук в центре паутины, Рената просто смотрела на Гаррета. На линии его челюсти, сжатые так, что желваки ходили ходуном. На его глаза — эти глаза, в которых не было страха, только усталая решимость человека, уже проигравшего битву, но не сдающегося.
Он знал, куда идёт, — подумала Рената. — Знал, чем это может кончиться. И всё равно пришёл.
Это вызывало уважение. Или то, что от него осталось в её окаменевшем сердце.
«Джейн, дорогая… Помоги ему стать более откровенным. Раздень его разум до костей.»
Рената видела, как вспыхнули глаза Джейн. Этот живой, почти детский восторг, который всегда появлялся на лице девушки перед пыткой. Она заворожённо смотрела, как Джейн переводит взгляд на Гаррета, как её губы изгибаются в ангельской улыбке.
«Боль.»
Одно слово. Тихое. Ласковое. Почти нежное.
И мир рухнул.
Гаррет не закричал. По крайней мере, не сразу. Рената видела, как его тело свела судорога — резкая, непроизвольная, как у поражённого молнией. Его спина выгнулась, пальцы вцепились в собственную грудь, разрывая рубашку, ища спасения там, где его не было. Звук отлетевшей пуговицы, ударившейся о мрамор, показался ей оглушительным, почти оскорбительным в этой сцене абсолютной агонии.
Гаррет рухнул на колени.
Рената замерла.
Что-то внутри неё — то, что она считала давно мёртвым, что похоронила под слоями веков, приказов и крови, — вдру...ЕщёКогда Кайус отдал приказ, слова упали в тишину, как камни в ледяную воду.
«Джейн, дорогая… Помоги ему стать более откровенным. Раздень его разум до костей.»
Рената видела, как вспыхнули глаза Джейн. Этот живой, почти детский восторг, который всегда появлялся на лице девушки перед пыткой. Она заворожённо смотрела, как Джейн переводит взгляд на Гаррета, как её губы изгибаются в ангельской улыбке.
«Боль.»
Одно слово. Тихое. Ласковое. Почти нежное.
И мир рухнул.
Гаррет не закричал. По крайней мере, не сразу. Рената видела, как его тело свела судорога — резкая, непроизвольная, как у поражённого молнией. Его спина выгнулась, пальцы вцепились в собственную грудь, разрывая рубашку, ища спасения там, где его не было. Звук отлетевшей пуговицы, ударившейся о мрамор, показался ей оглушительным, почти оскорбительным в этой сцене абсолютной агонии.
Гаррет рухнул на колени.
Рената замерла.
Что-то внутри неё — то, что она считала давно мёртвым, что похоронила под слоями веков, приказов и крови, — вдруг дрогнуло. Это было похоже на трещину в идеально гладкой ледяной поверхности. Сначала тонкую, почти незаметную. Но она росла.
Она видела, как он борется. Как его пальцы скребут по камню, оставляя борозды в венецианском мраморе. Как его челюсть сжимается так, что, кажется, вот-вот треснет. Как капли пота — пота! — выступают на его лбу, хотя вампиры не потеют, их тела совершенны, но Джейн делала с ними такое, что даже совершенство начинало трещать по швам.
«Хватит лирики,» — голос Кайуса прозвучал как пощёчина.
Рената почти не слышала его. Она смотрела только на Гаррета. На то, как его глаза — эти гордые, ясные глаза — застилает пелена чистой, нечеловеческой муки. Как его губы шевелятся, пытаясь сформировать слова, но вместо них рождается только беззвучный хрип.
Он не сломается, — поняла она вдруг. — Не сейчас. Может быть, никогда. Или через тысячу лет. Но не сейчас.
И это знание ударило её сильнее, чем любой дар Джейн.
Несколько дюймов. Едва заметное движение. Но для неё оно было грандиозным, как обрушение скалы. Она почувствовала, как её щит колыхнулся вокруг неё, реагируя на внезапный всплеск эмоций. Она — Рената Вольтури, женщина, чьё сердце не билось уже несколько тысячелетий, — испытывала милосердие.
Это было абсурдно. Это было неправильно. Это могло стоить ей жизни, если бы Аро узнал. Но Рената вдруг отчётливо осознала: Гаррет не заслуживает этого. Он пришёл с правдой. Он предупредил их. Он рисковал всем, что у него было — своей свободой, своей жизнью, своей вечностью.
А они платили ему пытками.
Как часто мы это делали? — спросила она себя. — Сколько таких, как он, корчились у наших ног, пока мы аплодировали?
Она ненавидела этот вопрос. Она ненавидела ответ, который уже знала.
Рената подняла взгляд на Кайуса. Он был заворожён представлением, его лицо сияло холодным торжеством. Джейн — она была в своей стихии, поглощённая процессом, отрешённая от всего, кроме своей жер...ЕщёРената сделала шаг вперёд.
Несколько дюймов. Едва заметное движение. Но для неё оно было грандиозным, как обрушение скалы. Она почувствовала, как её щит колыхнулся вокруг неё, реагируя на внезапный всплеск эмоций. Она — Рената Вольтури, женщина, чьё сердце не билось уже несколько тысячелетий, — испытывала милосердие.
Это было абсурдно. Это было неправильно. Это могло стоить ей жизни, если бы Аро узнал. Но Рената вдруг отчётливо осознала: Гаррет не заслуживает этого. Он пришёл с правдой. Он предупредил их. Он рисковал всем, что у него было — своей свободой, своей жизнью, своей вечностью.
А они платили ему пытками.
Как часто мы это делали? — спросила она себя. — Сколько таких, как он, корчились у наших ног, пока мы аплодировали?
Она ненавидела этот вопрос. Она ненавидела ответ, который уже знала.
Рената подняла взгляд на Кайуса. Он был заворожён представлением, его лицо сияло холодным торжеством. Джейн — она была в своей стихии, поглощённая процессом, отрешённая от всего, кроме своей жертвы. Аро — он знал всё. Он знал правду ещё до того, как Гаррет переступил порог. И всё равно позволил этому случиться.
Потому что это развлечение, — горько подумала Рената. — Для них это просто игра.
Но для Гаррета это была реальность. Агония, разрывающая каждую клетку его тела. Страх, въедающийся в разум. И одиночество — такое огромное, что оно, казалось, заполнило весь зал.
Рената сжала пальцы в кулак.
Она не могла остановить это. Она знала своё место — щит, хранительница, тень среди теней. Если она вмешается, это будет предательством. И её казнят быстрее, чем она успеет произнести слово.
Но она могла сделать кое-что другое.
Он не услышит её. Никто не услышит. Но она всё равно прошептала — едва слышно, одними губами, туда, где корчилась на холодном полу сломленная, но не сломленная фигура:
— Держись.
Это было так мало. Так ничтожно в масштабах той боли, что обрушилась на него. Но Рената почему-то верила, что иногда даже одно слово, сказанное в темноте, может стать якорем. Может напомнить, что ты не один. Что кто-то видит твою боль и не аплодирует ей.
Она отступила обратно в тень.
Её лицо вновь стало непроницаемой маской. Глаза — холодными и пустыми. Но внутри, в том месте, которое она считала выжженным дотла, теплился крошечный огонёк.
Огонёк милосердия.
И Рената знала: теперь, когда он зажёгся, погасить его будет невозможно.
Она будет наблюдать за Гарретом. Не как палач за жертвой. А как существо, которое однажды тоже было живым и, возможно, ещё могло им стать.
Тень среди теней.
Хранительница, у которой появилась тайна.
Рената сложила руки на груди и молча ждала, когда представление закончится.
Она надеялась, что Гаррет выживет.
Очень надеялась.
Впервые за много веков.
Он не повернул головы, но уголок его губ дернулся в хищном одобрении.
Кай наслаждался моментом: Джейн, застывшая в своей смертоносной красоте, и Гаррет, чья спесь осыпалась, как сухая штукатурка под ударами невидимого молота.
— Видишь, Хайди? — голос Кая прорезал тишину, холодный и ровный, как лезвие гильотины.
— Каждому отведена своя роль. Кто-то рожден соблазнять, кто-то — карать. А кто-то… — он брезгливо указал на содрогающегося кочевника, — рожден лишь для того, чтобы стать примером чудовищной глупости.
Кай подался вперед, впиваясь взглядом в лицо Гаррета, которое теперь больше напоминало маску из белого воска.
— Аро хочет свидетелей, — Кай наконец перевел взгляд на Хайди, и в его глазах вспыхнул багровый огонь, по его взгляду было п...ЕщёКай почувствовал движение Хайди — её присутствие всегда вносило в атмосферу зала оттенок изысканного коварства. Она была его любимым инструментом для заманивания дичи, но сегодня охота уже была в самом разгаре, и добыча билась в силках прямо у его ног.
Он не повернул головы, но уголок его губ дернулся в хищном одобрении.
Кай наслаждался моментом: Джейн, застывшая в своей смертоносной красоте, и Гаррет, чья спесь осыпалась, как сухая штукатурка под ударами невидимого молота.
— Видишь, Хайди? — голос Кая прорезал тишину, холодный и ровный, как лезвие гильотины.
— Каждому отведена своя роль. Кто-то рожден соблазнять, кто-то — карать. А кто-то… — он брезгливо указал на содрогающегося кочевника, — рожден лишь для того, чтобы стать примером чудовищной глупости.
Кай подался вперед, впиваясь взглядом в лицо Гаррета, которое теперь больше напоминало маску из белого воска.
— Аро хочет свидетелей, — Кай наконец перевел взгляд на Хайди, и в его глазах вспыхнул багровый огонь, по его взгляду было понятно что вампирш, для него значит больше чем каждый находящийся в зале.
— И ты их приведешь. Но я хочу, чтобы они видели не просто суд. Я хочу, чтобы они видели крах. Пусть знают: Монтекки и Каприоли — не политические противники.
Они — инфекция. А инфекцию не обсуждают. Её выжигают.
Он снова посмотрел на Джейн.
— Достаточно прелюдий. Если он не заговорит в следующую секунду, Джейн… сотри его. Мне не нужны признания трупа, но мне нужно, чтобы его агония была слышна в каждом особняке Вероны.
Кай откинулся на спинку трона, его пальцы нетерпеливо барабанили по мрамору. Он ждал того момента, когда воля Гаррета окончательно превратится в пыль, открывая путь к кровавой развязке.
Его чувства были обострены до предела в моменты, когда в зале пахло озоном от дара Джейн и гарью от тлеющей надежды. Он не был телепатом, как Аро, но он был мастером паранойи и вековым стратегом. Любое колебание воздуха, любое изменение в статике зала вызывало у него подозрение.Он резко повернул голову в сторону Ренаты. Его взгляд, острый и холодный, как хирургический скальпель, впился в её лицо.
На мгновение ему показалось, что защитный кокон вокруг Аро дрогнул, пропустив внутрь нечто чужеродное — мягкость.
— Рената, — его голос прозвучал как предупредительный рык.
— ты кажешься... рассеянной. Твой щит должен быть монолитом, а не киселем. Или зрелище того, как истина вырывается из плоти, заставляет твою вековую выдержку давать трещины? Он сделал шаг к ней, игнорируя на мгновение Гаррета.
Для Кайуса предательство внутри стен Вольтерры было страшнее любого внешнего врага.
Он сузил глаза, пытаясь разглядеть, что скрывается за этой маской безупречного телохранителя...ЕщёКайус почувствовал это.
Его чувства были обострены до предела в моменты, когда в зале пахло озоном от дара Джейн и гарью от тлеющей надежды. Он не был телепатом, как Аро, но он был мастером паранойи и вековым стратегом. Любое колебание воздуха, любое изменение в статике зала вызывало у него подозрение.Он резко повернул голову в сторону Ренаты. Его взгляд, острый и холодный, как хирургический скальпель, впился в её лицо.
На мгновение ему показалось, что защитный кокон вокруг Аро дрогнул, пропустив внутрь нечто чужеродное — мягкость.
— Рената, — его голос прозвучал как предупредительный рык.
— ты кажешься... рассеянной. Твой щит должен быть монолитом, а не киселем. Или зрелище того, как истина вырывается из плоти, заставляет твою вековую выдержку давать трещины? Он сделал шаг к ней, игнорируя на мгновение Гаррета.
Для Кайуса предательство внутри стен Вольтерры было страшнее любого внешнего врага.
Он сузил глаза, пытаясь разглядеть, что скрывается за этой маской безупречного телохранителя.
— Ты здесь для того, чтобы Аро не коснулась даже тень случайной мысли этого отребья, — Кай указал на кочевника, не глядя на него.
— Не смей проявлять слабость. В этом зале нет места для сочувствия. Сочувствие — это гниль, которая превращает великие империи в руины.
Он снова перевел взгляд на Гаррета, но теперь в его ауре добавилось подозрительности.
— Джейн! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела сталь.
— Усиль напор. Я хочу видеть, как его воля лопается, как пересохший пергамент. А ты, Рената... держи свой щит крепче. Если я почувствую в этой комнате хоть каплю чего-то, кроме преданности и боли — я лично проверю твою верность.
А теперь вернись в тень. И молись, чтобы Аро не пожелал прочитать то, что ты так неумело пытаешься скрыть.
Он вернулся к своему трону, но его пальцы, сжимающие подлокотник, побелели еще сильнее. Спектакль продолжался, но теперь Кай следил не только за жертвой, но и за своим лучшим защитником, готовый нанести удар при малейшем признаке «жизни» в её глазах.
Ведь жизнь брата была для Кая бесценна.
Внешность оставалась нежной, словно едва распустившийся цветок, но внутри бушевало адское пламя, пожирающее саму суть вечности.
Голос Кая доносился до неё глухим эхом, упавшим в бездонный колодец, однако зрелище вышло куда занимательнее: распластанное тело мужчины, судорожно сжимающего челюсть, которая, казалось, вот-вот треснет; хрипящие, выдираемые из глотки звуки… но не крик.
Улыбка, пусть и хищная, стёрлась за одно мгновение, и лицо обратилось в выточенный из камня профиль мертвеца с холодными, пустыми глазами, в которых уже закипал огонь ярости.
Крики. Где. Чёртовы. Крики.
Джейн резко вскинула голову, вздёрнув подбородок вверх, и, глядя на свою жертву сверху вниз, усилила воздействие.
В то самое мгновение, когда задуманное ею не исполнялось, на всякого рода приказы ей стан...ЕщёОна балансировала на тончайшей грани, находя ту самую середину, чтобы не провалиться глубоко в сознание и не раствориться в забытьи. Вековые тренировки, вековая выдержка закалили несгибаемую сталь, а не девушку.
Внешность оставалась нежной, словно едва распустившийся цветок, но внутри бушевало адское пламя, пожирающее саму суть вечности.
Голос Кая доносился до неё глухим эхом, упавшим в бездонный колодец, однако зрелище вышло куда занимательнее: распластанное тело мужчины, судорожно сжимающего челюсть, которая, казалось, вот-вот треснет; хрипящие, выдираемые из глотки звуки… но не крик.
Улыбка, пусть и хищная, стёрлась за одно мгновение, и лицо обратилось в выточенный из камня профиль мертвеца с холодными, пустыми глазами, в которых уже закипал огонь ярости.
Крики. Где. Чёртовы. Крики.
Джейн резко вскинула голову, вздёрнув подбородок вверх, и, глядя на свою жертву сверху вниз, усилила воздействие.
В то самое мгновение, когда задуманное ею не исполнялось, на всякого рода приказы ей становилось откровенно наплевать.
Кто бы их ни отдавал.
Когда она вскинула голову, игнорируя его окрик и концентрируясь лишь на своем темном триумфе, в зале повисла тяжелая, густая тишина.
Даже Аро на мгновение затаил дыхание, завороженный этой вспышкой чистой, неконтролируемой силы.
Кай подался вперед, впившись пальцами в мрамор подлокотника. Его бесило неподчинение, но вид того, как Гаррет наконец — под утроенным напором — издал этот долгожданный, надрывный хрип, переходящий в тихий, скулящий звук, заставил его гнев сменить вектор.
— Посмотри на неё, Aro Volturi, — Кай произнес это едва слышно, не сводя глаз с застывшего лица Джейн. — Твоё «дитя» больше не слышит приказов. Она слышит только песню боли.
Он встал с трона, медленно спускаясь по ступеням. Его шаги не прерывали пытку, но каждый из них был угрозой.
Кай остановился за плечом Джейн, ощуща...ЕщёЭта внутренняя ярость Джейн — как огонь под тонким слоем льда. Она всегда была любимым инструментом Аро, но Кай видел в ней нечто большее: зеркало собственной жестокости, доведенной до абсолюта.
Когда она вскинула голову, игнорируя его окрик и концентрируясь лишь на своем темном триумфе, в зале повисла тяжелая, густая тишина.
Даже Аро на мгновение затаил дыхание, завороженный этой вспышкой чистой, неконтролируемой силы.
Кай подался вперед, впившись пальцами в мрамор подлокотника. Его бесило неподчинение, но вид того, как Гаррет наконец — под утроенным напором — издал этот долгожданный, надрывный хрип, переходящий в тихий, скулящий звук, заставил его гнев сменить вектор.
— Посмотри на неё, Aro Volturi, — Кай произнес это едва слышно, не сводя глаз с застывшего лица Джейн. — Твоё «дитя» больше не слышит приказов. Она слышит только песню боли.
Он встал с трона, медленно спускаясь по ступеням. Его шаги не прерывали пытку, но каждый из них был угрозой.
Кай остановился за плечом Джейн, ощущая исходящий от неё холод, который был сильнее, чем у любого из них.
— Хватит, — он произнес это прямо ей в затылок, и на этот раз в его голосе не было ярости — только ледяная уверенность хозяина.
— Ты его сломала. Если продолжишь, ты уничтожишь его разум раньше, чем мы выжмем из него правду. Нам не нужен пустой сосуд, Джейн. Нам нужен свидетель.Он протянул руку и накрыл её плечо своей ладонью — жест, который для любого другого означал бы смерть, но для неё был знаком того, что предел достигнут.
— Отпусти его. Сейчас. Иначе я решу, что ты забыла, кому принадлежит эта плоть.
Она стояла поодаль от тронов, но не одна: её окружали две вампирши, такие же сдержанные и элегантные, как и она сама. Сульпиция и Корин. Они держались рядом, буквально на две ступени ниже тронов.
Каждое слово, брошенное в и без того накалившийся воздух, заставляло её нервно, но совершенно незаметно перебирать край тёмно-серого платья.
Вся эта процессия жутко утомляла, однако она обязана была находиться здесь и сейчас — как и во все важные моменты, когда решалась судьба всего клана.
Когда Кай вставал с места, когда бросал точные и колкие слова, она внимала ему сосредоточенно и спокойно. Держать благородство и лицо она умела — и именно это делала в эти минуты.
Упавшее тело отщепенца Денали не вызвало в ней ничего, кроме будничного чувства. Ни боли, ни торжества. Лишь привычная пустота очередного свершившегося.