Философия Мудрости

Мужик с прицепом

Помню, как сейчас, тот ноябрьский вечер. Дождь со снегом в окно сечет, ветер в трубе воет, как голодный волк, а у меня в медпункте печка трещит, тепло. Я уж было собралась, как дверь скрипнула, и на пороге вырос Григорий Сомов. Сам огромный, плечистый, а держится так, будто его ветром этим с ног сдувает. А на руках – сверточек, дочка его, Марусенька.
Принес, положил на кушетку, а сам отступил к стене и замер, как истукан. Гляжу я на девочку, а у меня сердце в пятки ушло. Личико горит, губы сухие, в трещинках, а сама меленько так дрожит и все шепчет одно: «Мама… мамочка…». Ей тогда и пяти годков не было. Температуру померила – батюшки, под сорок!
Показать полностью... - Гриша, что ж ты сидел-то? Давно она у тебя так? - спрашиваю строго, а у самой руки уже делом заняты: ампулу вскрываю, шприц готовлю.
А он молчит. Стоит, в пол смотрит, желваки под небритой щекой ходят, а руки в кулаки сжал так, что костяшки побелели. Словно не здесь он, не со мной, а где-то там, в своем горе горьком. Я глянула на него и поняла: лечить-то надо не только девочку. У этого мужика душа в клочья, и раны эти похуже любой лихорадки будут.
Сделала укол, растерла ребенка... Она потихонечку успокоилась, дыхание ровнее стало. А я села рядом на краешек кушетки, глажу ее по горячему лобику и говорю тихо Григорию:
- Оставайтесь тут. Куда вы по такой непогоде? У меня на диванчике ляжешь, а я с ней посижу, покараулю.
Он только головой мотнул, а сам с места не сдвинулся. Так и простоял у стены до самого рассвета, словно часовой на посту. А я всю ночь то компрессы меняла, то водичкой поила Марусю. И все думала, думала…
Про Григория в деревне разное говорили. Год назад жена его, Катерина, утопла.
Продолжение в комментариях

Спасти и сохранить

Опять хлопнула подпружиненная дверь, впустив в подъезд порцию колючего, холодного воздуха. Котенок вздрогнул и теснее прижался к батарее отопления. Она представляла собой два ряда тонких пластин, нанизанных на трубы, по которым циркулировала едва теплая вода. Между верхним и нижним рядами было пространство, небольшое, но достаточное, чтобы там мог поместиться худой котенок двух месяцев от роду. Его тщедушное тельце впитывало крохи тепла, исходившие от батареи. В метре от нее температура стремилась к нулю, а на ступенях бетонной лестницы уже не таял снег, занесенный обувью жителей подъезда.
Котенок не помнил, как сюда попал. Всплывали короткие обрывки воспоминаний, где всегда присутствовал холод. Ужасный, сковывающий тело, безжалостно до боли щиплющий ушки и лапки, потом - до одеревенения и потери чувствительности. Была вспышка света в темноте - это порыв ветра приоткрыл дверь в освещенный подъезд, ненадолго, на секунду. Но ее хватило, чтобы он прошмыгнул внутрь, рискуя быть раздавленным хлопком двери. Он не помнил, как умудрился отыскать единственно теплый предмет в подъезде, как вскарабкался на него и забился меж рядами пластин.
Холод медленно разжимал ледяные когти с сожалением отпуская свою неудавшуюся жертву. «Еще ничего не закончилось, – хищно скалил зубы мороз. – Час-другой, проснутся люди, обнаружат незваного гостя и отдадут мне. Я быстро заберу те крохи тепла, что ты успел впитать и превращу тебя в ледяной комочек, покрытый шерсткой. Тельце твое припорошу снегом, и никто о тебе не вспомнит!»
Котенок понимал тщетность борьбы за свою жизнь, но цеплялся за нее до последнего. Один за другим проходили мимо люди...
Продолжение в комментариях

Каждое утро его можно было встретить бредущим со своей собакой в сторону торгового центра.

Там, по свидетельству очевидцев, в мусорные контейнера сбрасывают просроченные продукты, которые тут же разбирают местные бродяги. Именно туда был проложен его ежедневный маршрут. 
Лицо этого человека было закопчённым от многолетнего воздействия солнца и мороза. Лохматые и немытые волосы выглядывали из-под шапки, а густая борода торчала в разные стороны. Куртка не по размеру, завязанная веревкой, висящие мешком штаны и ботинки замотанные вместо шнурков тонкой проволокой — стандартный образ городского бомжа. 
Этот бродяга запомнился жителям района из-за собаки, которая неизменно сопровождала его. Вместе они постарели лет на десять. Столько времени они делили еду и ночлег. Шерсть на собаке висела клочками, морда поседела, да и походка, как у хозяина, стала медленной и неуверенной. 
По слухам жили они у озера под теплотрассой. Там из досок и фанеры был сооружен маленький домик на двоих. 
Последнее время к их компании добавился маленький белый щенок. Он радостно крутился рядом и время от времени хватал старую собаку за висящие клочья шерсти. Бомж хриплым голосом давал команду. Малыш послушно вставал рядом и спокойно продолжал путь. 
Осень уже наполнила город холодным воздухом. Листья ковром легли на землю. Время двигалось к зиме. Неожиданно для всех вечером на конечной остановке автобуса бомж устроился на ящике с большой картонкой, на которой было написано: «Отдам щенка в добрые руки!». Народ стал подходить и интересоваться. Одна женщина смогла разговорить его. Ей он поведал свою историю. 
Звали его Сергей. Семейная жизнь не сложилась. После развода он остался жить в материнской однокомнатной квартире. Жене с дочерью оставил двухкомнатную со всем имуществом. Ушёл, как говорится, с одним чемоданом. Прожив в одиночестве несколько лет, ему посчастливилось встретить любовь. Людмила была пышная красавица со светло-русыми волосами, которые она заплетала в косу. Стали жить без регистрации в её трёхкомнатной квартире...
Продолжение в комментариях

- Он мне родня не по крови, а по боли, - вдруг прошептала старая учительница

Сегодня вот вспомнилась мне история Катерины Матвеевны, нашей учительницы. Ох, и женщина была… Статная, строгая, с пучком седых волос на затылке, что ни единый волосок не выбьется. Ее побаивались, но уважали. Уважали за ум, за справедливость. Голос у нее был тихий, но такой, что даже самые отпетые хулиганы в классе замолкали. А глаза… Глаза у нее были цвета грозового неба перед дождем – серые, глубокие, и в самой глубине их пряталась такая тоска, что сердце щемило.
Жила она одна в своем домике с резными наличниками, который всегда утопал в цветах. От весны до поздней осени у нее под окнами полыхали то тюльпаны, то пионы, то георгины. Казалось, всю свою нерастраченную нежность она отдавала им. Детей у нее не было, и замуж она так и не вышла, хотя парни за ней увивались стаями. Отшивала всех – вежливо, но твердо, так, что больше и не подступишься. Деревенские бабы за спиной шептались, что сердце у нее, как и ее воротнички, – накрахмаленное, холодное. Мол, всю любовь свою она вложила в Пушкина да в математику.
Но я-то, по своей фельдшерской службе, знаю, что самые тихие омуты – они самые глубокие. И в душе у нашей Катерины Матвеевны была такая глубина, такая боль, что иному океану впору. И была у нее своя, тайная, молчаливая любовь. Только любила она не рослого красавца и не заезжего начальника. Любовь ее была странной, непонятной для всех, и звали эту любовь – Митька Ромашкин.
Митька этот был первым сорванцом на селе. Не хулиган, нет, а именно сорванец. Нескладный, вечно взъерошенный, с цыпками на руках и ссадиной на коленке, которая, казалось, никогда не заживала. Отец у него пил горькую, мать с утра до ночи на ферме надрывалась, на сына у нее ни сил, ни времени не оставалось. Рос он, как придорожный бурьян. То стекло в клубе мячом разобьет, то в чужой огород за яблоками залезет, то сцепится с кем-нибудь в драке. Вся деревня на него рукой махнула: «Пропащий парень, из него ничего путного не выйдет. Прямая дорога в колонию».
И только одна Катерина Матвеевна в нем что-то видела. Что-то, чего не замечал никто. Она была его тенью. Я сама не раз видела, как она...
Продолжение в комментариях