Мега Кинофиль
Фильм, мультфильм
Сергей Галицкий, известный российский миллиардер, принял решение направить все свои финансовые ресурсы на поддержку людей при жизни, отказавшись от идеи накопления богатства.
Галицкий известен своими масштабными проектами, направленными на улучшение жизни людей.
Одним из наиболее ярких примеров является создание современного парка в Краснодаре, на который было потрачено 4 миллиарда рублей. Кроме того, он инвестировал значительные средства в развитие футбольной инфраструктуры, включая строительство стадионов, поддержку футбольного клуба и создание футбольных школ, открытых для всех детей.
Бизнесмен также активно участвует в помощи больным детям, оплачивая дорогостоящее лечение и предоставляя необходимую поддержку. Его щедрость и стремление помогать нуждающимся заслуживают восхищения и служат примером для других.
В настоящее время 57-летний Сергей Галицкий борется с онкологическим заболеванием
Дочка пожалуйста, дай мне хотя бы одну булочку, я уже два дня ничего не ела — сказала бабушка с жалостливым взглядом. Но продавщица ответила ей так, что все вокруг остались в изумлении.
Валентине Ивановне было за семьдесят. Каждый шаг отдавался болью в суставах, особенно в сырую погоду. Она жила одна — дети давно разъехались, звонили редко, навещали ещё реже. Пенсия уходила на лекарства и коммуналку. На еду оставалось совсем немного.
Рядом с её домом была небольшая пекарня. Она проходила мимо каждый день — и каждый день останавливалась на секунду у витрины. Внутри было тепло, пахло свежим хлебом и сдобой. Этот запах напоминал ей о чём-то давнем — о кухне, о детях, о другой жизни.
Но она никогда не заходила. Не на что.
В то утро она не завтракала. Голод победил привычное смирение.
Она собрала силы и вошла.
Внутри было людно. Люди переговаривались, выбирали, смеялись. Валентина Ивановна остановилась у входа и некоторое время просто стояла — не решаясь подойти к кассе.
Потом всё же подошла.
За прилавком стояла молодая продавщица — Катя, судя по бейджику. Яркий макияж, равнодушный взгляд.
— Девочка, — тихо сказала Валентина Ивановна, — у тебя не найдётся булочки для голодной старушки?
Катя посмотрела на неё без выражения.
— Мы бесплатно не раздаём, — ответила она сухо. — Если платить нечем — ничем помочь не могу.
Валентина Ивановна кивнула. Развернулась и пошла к выходу.
В этот момент за спиной что-то грохнуло.
Катя задела поднос — и несколько булочек рассыпались по полу. Покупатели обернулись. Девушка присела собирать, лицо красное.
Валентина Ивановна остановилась, и то то произошло дальше не поддается логике...
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ
Соседка три года брала у меня соль, сахар и яйца «до завтра». Когда она пришла в очередной раз, её ждал сюрприз...
— Галя, у тебя не найдётся немного соли? Буквально щепотка.
Кристина стояла у меня на пороге в лёгком шёлковом халате, чуть наклонив голову, и улыбалась так, словно делает мне одолжение своим визитом. Ногти блестели — свежий маникюр, розовый с серебристыми искорками. Красиво, дорого, сразу видно.
Я дала ей соль — примерно полстакана. Она поблагодарила, пообещала вернуть и ушла.
Это было в октябре двадцать третьего года. Кристина поселилась в квартире напротив примерно за месяц до этого. Ей было около тридцати пяти, разведена, работала, как она говорила, в рекламном агентстве. Общительная, живая, с дорогим парфюмом — после неё в подъезде ещё долго держался запах.
Тогда я подумала: обычная соседка. Всякое бывает, закончилась соль — не беда. Я и сама когда-то бегала к тёте Нюре за лавровым листом.
Только тётя Нюра на следующий день приносила целый пакет лаврушки. А Кристина — ничего.
Спустя несколько дней она снова появилась — уже за сахаром.
— Галечка, одолжи стакан сахара, а? Завтра куплю и занесу.
Я дала. Но обратно ничего не получила.
Через неделю — три яйца. «На омлет. Утром оказалось, что закончились. Магазин ещё закрыт».
Хотя магазин у нас в доме работает с семи утра, а пришла она ко мне в восемь. Но я спорить не стала. Отдала яйца.
К ноябрю стало ясно: это не случайность и не стечение обстоятельств — это привычка. Два раза в неделю, а то и чаще. Сначала соль, сахар, яйца. Потом добавились лук, масло, дрожжи.
Я бухгалтер по образованию, почти тридцать лет проработала в ЖЭКе. И привычка всё учитывать никуда не делась. Каждую мелочь, каждую цифру.
В декабре я завела тетрадь. Самую простую, в клетку. На обложке написала: «Соседка Кристина — учёт». И начала фиксировать.
«3 декабря. Соль — 200 г.»
«7 декабря. Яйца — 4 шт.»
«12 декабря. Сахар — 300 г.»
Виктор, мой муж, заметил эту тетрадку на холодильнике.
— Галя, ты что, бухгалтерию на соседку ведёшь?
— Для себя записываю.
— Да брось, мелочи же. Соль, яйца — копейки.
Я ничего не ответила. Он не считал. А я — считала.
К февралю двадцать четвёртого там уже было семнадцать записей. Общая сумма перевалила за две тысячи триста. Мелочь? Возможно. Но за всё это время Кристина ни разу — ни одного раза — не вернула даже пачку соли.
И каждый раз одно и то же: «Я же верну, Галечка!»
Весной ситуация стала хуже. Кристина, откровенно говоря, начала переходить границы.
В марте попросила целую пачку сливочного масла — двести граммов. «Гости пришли, а намазывать нечем».
Я дала. Сто сорок. Записала.
В апреле — пол-литра сметаны. «На пирог, вечером занесу». Не занесла. Девяносто пять — в тетрадку.
В мае — уже десяток яиц. Не три, не четыре — десять.
— Свекровь приезжает, надо блины печь.
В тот раз я впервые остановила её прямо на пороге и посмотрела в глаза.
— Кристин, а за прошлые разы ты когда вернёшь?
Она на секунду растерялась, потом наклонила голову, как обычно, и рассмеялась.
— Ой, Галь, ну ты чего! Это же мелочи. Ты что, считаешь?
— Считаю.
— Да ладно тебе! Мы же соседки. Я тоже помогу, если что.
— Чем именно?
— Ну… посылку принять, цветы полить…
Она забрала яйца и ушла. Ни цветы мои ни разу не полила, ни посылки за меня не принимала — я всегда дома.
Я открыла тетрадь.
«18 мая. Яйца — 10 шт. Около 140. Итого за май: 420».
К июню сумма приблизилась к пяти тысячам. А если считать по реальным ценам — выходило почти шесть.
Но больше всего меня раздражали не деньги и даже не продукты. А сам факт. Кристина могла себе это позволить. Я видела её в новом пуховике, видела пакеты из дорогих магазинов, видела, как курьеры привозят ей коробки с одеждой, косметикой, всякими мелочами.
И маникюр — каждые две недели новый. С рисунками, блёстками, оттенками. Не меньше полутора тысяч за раз.
А за яйцами — ко мне. За моими яйцами, которые я покупала по акции и берегла каждый десяток.
Мы с Виктором жили на сорок семь тысяч в месяц — моя пенсия и его зарплата охранника. Не бедствовали, но и не разгуливали. В магазин — строго по списку, расходы — под контролем.
А она приходила с идеальными ногтями и спрашивала:
— Галечка, у тебя случайно не найдётся?
Я перестала просто молча давать. Начала напоминать.
— Кристин, ты масло брала. Когда вернёшь?
— Конечно, завтра!
Но «завтра» не наступало. Ни через день, ни через неделю. Зато она снова появлялась — за луковицей, за морковкой, за половиной лимона.
Я записывала. Столбцы цифр росли, тетрадь толстела.
Виктор говорил: «Да оставь, нервы дороже». Но он не видел её взгляда — этой лёгкой, снисходительной улыбки, будто я не человек, а бесплатный магазин у подъезда.
И в какой-то момент всё это накопилось. Не яйца, не масло — нечто большее. Именно тогда и произошло то, что окончательно переполнило чашу моего терпения. Продолжение...
Вырастила на свою голову: Буланова пожаловалась на живущих за её счёт сыновей
57-летняя Татьяна Буланова, несмотря на оглушительный успех в шоу-бизнесе, не может похвастаться абсолютным счастьем и гармонией в семье.
Не успели утихнуть слухи о многомиллионных долгах мужа певицы, как она решила пооткровенничать на другую болезненную для неё тему. У звезды двое сыновей. 33-летний Александр рождён от музыканта Николая Тагрина, а 18-летний Никита от футболиста Владислава Радимова.
Но оба пока не нашли себя в жизни, и знаменитая мать это тяжело переживает. В беседе с Teleprogrammaorg Буланова посетовала, что первенец сейчас живёт за её счёт.
«Саша действительно некоторое время работал бариста — пару лет где-то. Сейчас уже нет. Потом помогал моему третьему мужу в бизнесе. В настоящее время у него пауза в работе».
Младший, Никита, пытался пробиться в музыку. Выпустил альбом, даже сделал татуировку на лице как элемент сценического образа.
Но карьера не задалась. Теперь он учится на дизайнера в университете.
«Никита сейчас занят учебой. А творческая деятельность, насколько я понимаю, ушла на второй план. В любом случае приветствую все начинания своих детей. Главное — не сидеть сложа руки, а чем-то заниматься», — говорит Буланова.
Сама артистка переживает вторую волну популярности. Её песни поёт молодёжь, а недавний скандал с танцорами только подогрел интерес.
Часть коллектива ушла прямо во время гастролей, но Буланова быстро нашла замену. Теперь с ней выступают профессиональные хореографы.
Прохор Шаляпин осудил поведение Лолиты на сцене:
«... Её надо приструнивать за поведение. В целом я думаю, что она баба неплохая в жизни. Но эта распущенность раздражает.
Она талантливый человек, хорошие песни поёт, но можно сделать это в нормальном платье. А у неё это выглядит пошло.
Пошлость и распущенность со сцены в наши времена надо прибирать немножко... », — высказался певец.
Цыганку бросили в камеру к отпетым рецидивисткам. Охрана ржала в голос: «Сейчас её порвут!» Но смех застрял у них в глотке, когда она взяла за руку начальника колонии… и то что она сделала, заставило побледнеть даже стены
Фургон с решётками подбрасывало на выбоинах так, что проржавевшие листы обшивки дребезжали, словно церковные колокола перед набатом. В углу, привалившись спиной к ледяному железу, сидела Василиса и смотрела в узкую щель между створками двери. Там, за двойной сеткой, тянулась бесконечная февральская равнина, перечёркнутая чёрными лентами мокрого леса, и небо висело так низко, что, казалось, вот-вот сядет прямо на крышу, придавив своей серой тяжестью.
Её везли уже четвёртые сутки. Сначала этап из следственного изолятора областного центра, где она провела три месяца в одиночке, потом пересыльная тюрьма с её тошнотворным запахом карболки и хлебных крошек, потом снова дорога — теперь уже в эту, конечную точку маршрута. Женщин в машине было пятеро, но они молчали, и Василиса была благодарна за эту тишину. Она знала по опыту — тишина в таких местах никогда не длится долго. Тишина — это затишье перед бурей, и буря обязательно придёт.
Фургон замедлил ход, взвизгнул тормозами, и сквозь металлический грохот пробился грубый голос конвоира:
— Приехали, красавицы. Просьба не падать в обморок — пол мыть некому.
Смех был плоским, дежурным, но Василиса не обиделась. Она сунула руку за пазуху и нащупала пальцами маленький холщовый мешочек на замшевом шнурке. Оберег лежал на животе, согревая кожу, хотя тело давно озябло до самых костей. Она провела по мешочку ногтем, услышала, как внутри тихо звякнули старые монеты и кусочки кварца, и что-то внутри неё успокоилось. Оберег был с ней с рождения, и пока он висел на шее, никакая беда не могла взять её по-настоящему.
Ворота открывали долго, с ленцой. Василиса слышала лязг засовов, который метался между бетонными стенами, рваный лай овчарок, приказы, что отдавались многократным эхом. Потом фургон дёрнулся, въехал под низкую арку, остановился. Снаружи застучали сапоги по мокрому асфальту, дверь распахнулась, и внутрь ударил холод — такой острый, что перехватило дыхание.
Василиса сощурилась, выходя на свет. Она сразу увидела вышки по углам забора, колючую проволоку, которая вилась спиралями, и длинное серое здание с редкими, похожими на амбразуры окнами. В воздухе пахло угольной золой, машинным маслом и ещё чем-то неуловимым — старым горем, которое въелось в землю и не выветривалось годами.
— Выходи по одному! Руки за головы, построиться в шеренгу!
Василиса выполнила команду неторопливо, без суеты. Ладони замерзли, но она держала их на затылке ровно, как учили на этапе — палец к пальцу, локоть параллельно земле. Из машины вывели остальных — двух пожилых женщин с усталыми, ничего не выражающими лицами, одну тощую блондинку с затравленным взглядом и совсем молодую девчонку, которая плакала не переставая, глотая слёзы вместе с морозным воздухом.
В приёмном помещении было светло и жарко от чугунных батарей, которые шипели и булькали, как живые. Василиса прищурилась, привыкая к теплу. Дежурный — майор с мясистым, заплывшим лицом — сидел за столом, перебирая бумаги. Рядом топтались два прапорщика: один приземистый, с бровями, сросшимися на переносице, другой долговязый и худой, с вечно улыбающимся ртом — улыбка эта была не доброй, а какой-то змеиной, предвещающей недоброе.
— Кто такая? — спросил майор, не поднимая головы, и голос его звучал так, будто он спрашивал о чём-то незначительном, вроде погоды.
— Василиса Петровна Мельникова, — ответила она спокойно, чётко выговаривая каждое слово. — Статья сто шестьдесят седьмая, часть третья.
— Поджог с причинением тяжких последствий, — протянул майор, поднимая глаза. — Молодая, а уже такая злая. Давай на досмотр.
Долговязый прапорщик — на бейджике значилось «Клыков» — кивнул в сторону кабинки, обитой дерматином. Василиса знала эту процедуру наизусть. Она вошла за шторку, разделась, выложила вещи на деревянную полку. Клыков стоял сбоку, делая вид, что смотрит в стену, но Василиса чувствовала его взгляд — скользкий, липкий.
Женщина-инспектор в синем халате проверяла одежду, заглядывала в каждый шов, прощупывала подкладку.
— Это что? — инспектор ткнула пальцем в холщовый мешочек на шее Василисы.
— Оберег.
— Снять.
— Нельзя.
Инспектор нахмурилась, повернулась к шторке.
— Товарищ старший прапорщик, у неё нательный предмет. Отказывается снимать.
Клыков отодвинул шторку, вошёл. Он был выше Василисы на голову, и ему пришлось наклониться, чтобы разглядеть шнурок.
— Я сказал — снять.
— Это не положено по закону, — Василиса смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Оберег при мне с рождения. Снимешь — беда придёт.
Клыков усмехнулся — той самой змеиной усмешкой. Он протянул руку, чтобы схватить шнурок, но Василиса перехватила его запястье. Хватка у неё была железная, неожиданная для такой тонкой руки — кости захрустели под её пальцами.
— Не трожь — сказала она тихо, почти ласково. — Я сама его отдам, если надо, начальнику. А тебе он не по чину.
В кабинке повисла гробовая тишина. Клыков покраснел, дёрнул рукой, но Василиса разжала пальцы сама. Она сняла оберег через голову, положила на полку рядом с вещами. Сказала ровно:
— Пиши в описи: личное имущество, холщовый мешочек. Не потеряй.
Клыков сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, но промолчал. Инспектор торопливо записала оберег в протокол, завернула его в тряпицу и убрала в пластиковый пакет, который опечатала с особым тщанием.
Когда Василиса вышла из-за шторки, майор за столом уже подписывал направление.
— Камера четырнадцать, отряд третий, — он бросил бумажку Клыкову. — Проводи.
По коридору они шли долго — Василиса насчитала двести тридцать шагов. Пол был скользким, стены выкрашены в грязно-болотный цвет, и под ногами хлюпала какая-то жижа. За каждой дверью гудели голоса — кто-то пел блатную песню, кто-то ругался матом, кто-то плакал в голос, не стесняясь. Василиса считала шаги, запоминала повороты, мысленно рисовала карту. Клыков шёл впереди, его сапоги стучали ровно, как метроном, и этот звук гипнотизировал.
— Сюда, — он толкнул тяжёлую железную дверь с замызганным глазком.
В камере было душно и тесно — так тесно, что воздух казался осязаемым, густым, как кисель. Двухъярусные кровати стояли в три ряда, между ними едва можно было протиснуться боком. На нарах сидели, лежали, стояли женщины — Василиса насчитала не меньше двадцати. Все повернулись к вошедшей, и в их взглядах было то особенное, звериное любопытство, которым смотрят на нового, который может стать либо жертвой, либо хищником.
— Новичок, — сказал Клыков равнодушно. — Разбирайтесь сами.
Дверь захлопнулась, замок щёлкнул, и этот звук показался Василисе похожим на удар гроба.
Часть вторая. Камера
Василиса стояла у порога, оглядывая камеру. Она быстро считала лица — здесь было человек двадцать, может, двадцать пять. Женщины разного возраста — от совсем молодых, почти девочек, с наколками на тонких запястьях, до глубоких старух с лицами, изрезанными морщинами, как старая карта. На всех — одинаковые серые робы, на ногах — казённые тапки или разношенные ботинки.
С дальней лежанки, не торопясь, спустилась женщина. Она была невысокой, но широкой в плечах, с короткой стрижкой и тяжёлым, давящим взглядом из-под нависших бровей. На её руке синела старая наколка — купола церкви, под ними череп с костями, а ниже — кривая надпись «Не тронь меня». Женщина подошла вплотную, обошла Василису кругом, разглядывая, как лошадь на ярмарке — придирчиво, оценивающе, без стеснения.
— Цыганка? — спросила она негромко, и в голосе её было что-то между презрением и уважением.
— Воронежская, — ответила Василиса. — А в законе кто?
— Здесь я закон, — женщина усмехнулась, показав жёлтые зубы с двумя золотыми коронками. — Меня Варварой кличут. Но ты зови «Баба Варя». Поняла, цыпа?
— Поняла, — кивнула Василиса.
Баба Варя отошла, села на свою лежанку, кивнув на свободное место в углу, рядом с парашей — ржавым ведром, которое стояло в нише, занавешенной грязной простынёй.
— Твоё пока там. Вещей нет?
— Всё изъяли на досмотре.
— Значит, будешь отрабатывать, чтобы вещи получить, — Баба Варя достала из-под матраса пачку «Примы», неторопливо при
курила от зажигалки, которую прятала в кулаке. — У нас свои порядки, цыпа. Не московские. Сказали с тобой разобраться.
Василиса прошла к угловой койке, села, не снимая ботинок. Женщины вокруг переглядывались, но молчали — никто не подошёл, не спросил, как зовут, откуда родом. Она чувствовала их взгляды — колючие, настороженные, как у собак, которые чуют запах чужака и ждут команды.
Прошло около часа. За окном стемнело, в камере зажгли верхний свет…
Читать далее
Фильтр
Счастье - это дойти до той тонкой грани безумия, когда черта между сознанием и реальным миром уже стёрта, когда просыпаешься и засыпаешь с мыслями о Ней, когда хочется улыбаться и жить, лишь вспомнив улыбку самого родного, самого любимого человека, когда не нужен никто и ничто без Неё, когда за каждый вздох, каждый Её взгляд, каждое мгновение рядом ты готов отдать всё… и перешагнуть через эту грань, навсегда превратившись из Он и Она в Мы, став единым целым… Это и есть Счастье.
...загрузка
Показать ещё