Марья Полесская | Рассказы

Прасковья вернулась через полчаса. Я услышала, как скрипнула калитка, как прошли по двору тяжёлые шаги — не её. Мужские. Потом голос, глухой, низкий: — Ну? Всё? Сестра ответила тихо, я не разобрала. Голос принадлежал её мужу, Степану. Я видела его два раза в жизни: на свадьбе и потом, три года назад, когда приезжала к матери на Пасху. Крепкий, рыжеватый, с тяжёлыми руками и привычкой стоять, расставив ноги, будто занимает место заранее. Мама про него однажды сказала коротко: «Мужик хозяйственный. Только хозяйство-то у него не своё». -----> 1 часть <----- Я лежала на печи и не шевелилась. Степан и Прасковья стояли в сенях. Дверь в горницу была прикрыта, но стены в старых избах тонкие, а голоса у обоих не шёпотом. — Куда дел? — спросила Прасковья. — Куда надо. Не учи. — А если полезет искать? — Пускай ищет. Нету ничего — и не было. Скрипнула дверь. Прасковья вошла в горницу, посмотрела на печь. Я лежала лицом к стене, дышала ровно, глаза не открывала. Сестра постояла и вышла обратно. Вхо

Первой я подняла Нину Васильевну. Она открыла сразу, будто ждала. — Подвода у дома Раисы, — сказала я. — Фёдор. Петькина лошадь. Людки в доме нет, она у меня. Но они не знают точно, уедут искать. Нина Васильевна не стала переспрашивать. Накинула пальто, сунула ноги в сапоги и вышла. На ходу сказала: — Иди за Марфой Егоровной. Я — к Ивану Кузьмичу. Встретимся у правления. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Я побежала через огороды, по тропке вдоль заборов, где земля была мягкая и шаги не слышны. Ночь стояла безлунная, тёмная, но я ориентировалась. Я стукнула в окно. Тихо, два раза. — Марфа Егоровна, это Аксинья. Откройте. Фёдор подводу запряг. Тишина. Потом шарканье, стук засова. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — без очков, бледное, со сбитой набок косой. — Когда? — Сейчас. Стоят у дома Раисы. Люды не нашли, но если поедут искать или утра дождутся и придут ко мне... Марфа Егоровна помолчала. Потом сказала то, чего я от неё не ждала: — Подожди. Я оденусь и пойду с т

Я лежала и считала. До станции двенадцать вёрст. Подводой — часа полтора, если дорога не раскисла. Фёдор выедет затемно, значит, часа в четыре, самое позднее — в пять. Поезд на район ходит один, утренний, в семь с чем-то. Если он уедет с девочкой, искать будет поздно. Люда заснула около полуночи. Я слышала, как дыхание её выровнялось, стало лёгким, детским. -----> 1 часть <----- Встала я в четвёртом часу. За окном было черно, только у Савельевых через два двора мерцал огонёк — там корова должна была отелиться. Я оделась тихо, стараясь не скрипнуть половицей. Люда спала на боку, подтянув колени, узелок лежал рядом, и рука её лежала на нём сверху. Я подбросила дрова, прикрыла заслонку. Печь загудела ровно, надёжно. Тепла хватит часа на три, не меньше. Потом я села к столу и подумала: к кому идти? К председателю — рано, и он не любит, когда приходят без повода. К участковому — далеко, он в Сосновке, за мостом, и пока дойдёшь, пока объяснишь — Фёдор уже будет на полдороге. К Марфе Егоровн

Матушки не стало в четверг, а я приехала в субботу. Автобус до райцентра шёл четыре часа, потом попутка до Берёзовки, потом три версты пешком по раскисшей дороге. Март стоял мокрый, низкий, небо лежало на крышах, и дым из труб не поднимался, а полз вдоль заборов. Я шла с чемоданом в одной руке и с узлом в другой, и всё никак не могла поверить, что иду не к матери, а мимо неё — мимо всего, что ещё вчера было живым. У калитки меня встретила Прасковья. Она стояла на крыльце в материнском ватнике, руки в карманах, платок повязан низко, по-хозяйски. Посмотрела на меня так, будто я опоздала не на два дня, а на всю жизнь. — Явилась. Я поставила чемодан на нижнюю ступеньку. — Когда хоронить? — Завтра. Уже договорились. Гроб привезли, Фёдор Ильич обещал подводу. Она говорила коротко, по-деловому, будто не о матери, а о заготовке. Я вошла в сени, и запах ударил сразу — тот самый, из детства: кислая капуста, печной дым, сухие травы под потолком. Только теперь к нему примешалось что-то чужое, тяжё

Я вернулась засветло и печь я затопила не сразу. Сначала сняла сапоги, поставила их носами к порогу, как ставила всегда. Потом сходила в сени за дровами. Берёза попалась сырая, пришлось подложить лучину и подождать. Огонь занялся нехотя, будто тоже устал. Я присела на лавку, послушала, как печь начинает гудеть, и только тогда выдохнула. В доме у меня всегда чисто. Не потому что я такая хозяйка, а потому что мусорить некому. Стол протёрт, миски на полке, занавеска на окне подшита ровно. Одна кровать, одна подушка, один стакан для чая. Иногда мне казалось, что дом мой — как витрина в сельпо: всё на месте, а брать некому. Темнело быстро. Ветер натянул тучи с запада, и дождь зашелестел по крыше мелко, настырно, будто кто-то перебирал горох на старом решете. Я задвинула заслонку, оставив щель для тяги, и села к столу. Картошка дымилась в миске, рядом стоял хлеб и крынка с молоком. Тихо и хорошо. Я ела медленно, не торопясь. Торопиться было некуда. А потом в дверь стукнули. Не постучали — с

Район встретил нас пылью и очередями. Грузовик остановился у базарной площади, шофёр махнул рукой — мол, дальше сами. Мы слезли с кузова, и я стояла на обочине, придерживая телогрейку на груди, и смотрела на серые двухэтажные дома, на вывески, на людей, которые шли мимо. -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Пётр стоял рядом. Осматривался — спокойно, без растерянности. Он бывал в райцентре по колхозным делам, знал, где что. — Контора райисполкома — вон там, за углом. Комиссия при ней должна сидеть. У здания райисполкома стояла серая машина с брезентовым верхом. Та самая, которую я видела в деревне, когда комиссия приезжала. Пётр заметил её раньше меня — чуть замедлил шаг, кивнул: здесь. Мы поднялись по ступеням. В коридоре пахло табаком, побелкой и мокрыми тряпками. Пол был деревянный, затёртый до блеска. Двери по обе стороны — закрытые, с табличками. За первым же столом сидела женщина в синем халате. Подняла голову. — Вам куда? — К комиссии, — сказал Пётр. — По колхозу «Рассвет»

Я не спала. Лежала на спине, слушала печь — она ещё дышала, но уже тише, глуше, как человек, который засыпает. Пётр рядом дышал ровно. Впервые за полгода — ровно. А я лежала и думала. Степан всё это он говорил так, будто передавал новость о погоде. Но ведь его послали. Не случайно он стоял у наших ворот, не случайно знал, что мы идём в контору, не случайно говорил именно то, что должно было нас остановить. Его послали, как посылают записку: донести, подождать, посмотреть, что будет. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- А ещё я думала о том, что Степан шёл за Петром после весеннего собрания. Тогда, когда Семён Лукич хотел сказать правду и не сказал. Степан шёл следом, и Семён Лукич оглянулся на него, замолчал и ушёл. А на следующий день старого счетовода уже не было в конторе. Степан не просто ходил мимо. Он знал, за чем ходит. Под утро я встала, тихо оделась. Вышла в сени, сполоснула лицо холодной водой из ведра. Руки озябли. Октябрь. В щели под дверью тянуло сыростью и прелым л

Вышли затемно. Пётр оделся первым — я слышала, как он тихо натягивает сапоги в сенях, как берёт телогрейку с гвоздя, как щёлкает дверная задвижка. Я встала за ним. Печь не топила — некогда. Сунула ноги в сапоги, накинула платок, проверила карман телогрейки. Записка была на месте, сложенная вчетверо, в тряпице. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Во дворе было темно и сыро. Октябрь пах мокрой землёй, прелым листом и дымом — у кого-то на краю деревни уже топили. Небо было серое. Пётр стоял у калитки и ждал. Когда я подошла, он ничего не сказал — просто пошёл вперёд, и я за ним. Мы вышли на дорогу, миновали колодец, свернули за крайний дом и двинулись по просёлку к Калиновке. Первые версты шли молча. Дорога раскисла от осенних дождей, сапоги вязли, и приходилось выбирать место, куда ступить. Пётр шёл чуть впереди, смотрел под ноги. Плечи у него были опущены, но шаг был ровный, не торопливый и не медленный — рабочий шаг человека, который привык ходить далеко. За Лисьим оврагом, где

Ночью я не спала. Лежала на спине, слушала, как ветер шевелит наличник на кухонном окне. Стук был негромкий, но ровный, и казалось, что кто-то снаружи пробует раму пальцем — тихо, настойчиво, не уходя. -----> 1 часть <----- Пётр лежал рядом, но я знала, что он тоже не спит. По дыханию. Когда человек спит, он дышит ровно, глубоко. А Пётр дышал мелко, будто боялся выдохнуть лишнее. Под утро я встала, затопила печь. Руки делали привычное — щепа, береста, спичка, заслонка — а голова была в другом месте. Записка лежала в жестяной банке за пуговицами. Я проверила ночью, когда Пётр уснул: тряпица на месте, бумага не тронута. Но от этого легче не стало. Пётр вышел к столу, когда чайник закипел. Сел, подвинул к себе кружку. Потом сказал, не глядя: — Если тебя вызовут — не спорь. Отвечай коротко, не давай им повода. — Знаю. — Нет, Катерина. Ты не знаешь. Ты думаешь, что если говорить правду, они отступят. А они не отступят. Они повернут так, что правда станет виной. Он говорил тихо, и в голосе н

Я не сразу ответила. Стояла у калитки, и петли — те самые, новые, смазанные — холодили мне ладонь, и я держалась за них, будто они могли удержать меня от слов, которые я сейчас скажу. — Дим, — начала я. — Не из-за него. Из-за себя. Он качнул головой — не отрицательно, а так, будто проверял, крепко ли стоит на ногах. — Из-за себя, — повторил он. — А он тут ни при чём. — При чём. Но не так, как ты думаешь. — А как? -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Я собрала воздух. Вечер стоял тихий, и слова мои звучали слишком громко для этой тишины. — Я не люблю тебя так, как должна любить женщина мужчину, за которого выходит. Ты мне дорог. Ты хороший. Ты, может, лучший из всех, кого я знаю. Но я не могу выйти за тебя из благодарности, из уважения, из того, что мать просит и люди ждут. Это было бы враньё. И тебе от этого вранья было бы хуже всех. Дима молчал. Долго. Я слышала, как он дышит — ровно, тяжело, как человек, который поднимает что-то непосильное и не может ни поднять, ни бросить. —