Рассказы | Мария Лесса

Ключ висел на крючке в прихожей. Я смотрела на него и слышала, как за спиной Нина продолжает говорить. — Машуль, ну ты же понимаешь. Мне просто неудобно каждый раз тебя ждать. Ты на работе, я прихожу, а ты занята. Неловко же. Дай мне ключ — и вопрос закрыт. Я не повернулась. Она говорила что-то ещё. Про то, что это временно. Про то, что она не собирается тут навсегда. Про то, что я же её знаю — разве она когда-нибудь злоупотребляла? Я знала её. В этом-то и была вся проблема. — Нин, — сказала я наконец, — подожди немного. Взяла куртку, вышла в магазин за хлебом. Просто чтобы не стоять рядом с этим крючком и не делать того, чего она ждёт. Нина появилась в нашей жизни как данность. Не как человек, с которым знакомятся и привыкают, — а как факт, который принимают вместе с мужем. Старшая сестра. До меня они с Олегом и мамой жили по своим правилам, и правила эти я узнавала постепенно, одно за другим. Мы расписались с Олегом в ноябре, а в феврале Нина позвонила. — Машуль, — она сразу стала зв

Вчера Тёма попросил новую куртку. Стоял у вешалки, держал за рукав старую — синюю, с протёртыми манжетами — и смотрел на меня через очки серьёзно, как взрослый. — Мам, у меня рукава короткие. Уже полгода. — Подождём до зарплаты, хорошо? Он пожал плечами и ушёл в комнату. Ничего не сказал. Это было хуже, чем если бы он заплакал. Я стояла у прихожей и смотрела на эту куртку. Рукава правда были короткие. Я знала, что короткие. У меня в ежедневнике, на странице «ноябрь», было написано: «Т. — куртка». Я перенесла эту строчку с октября. А до этого — с сентября. Костя сидел на кухне с планшетом, смотрел какой-то ролик. Я прошла мимо, поставила чайник. Он поднял глаза, спросил, что на ужин, я ответила. Всё было как всегда. Ночью я встала попить. Планшет лежал на столе, экраном вверх. На нём горело уведомление. «Банк. Зачислено 94 300 рублей. Счёт ***7721». Я посмотрела на это уведомление один раз. Потом второй. Потом взяла планшет и ушла с ним в комнату. Зарплата у Кости — шестьдесят две. Я эт

Я сидела на холодной плитке, прижавшись спиной к стиральной машине, и смотрела на свои руки. На правой — мука под ногтем. Я не успела её вычистить. Пекла пирог с вишней утром, для нас с Игорем, для обычного субботнего вечера, и мука осталась там, где её не видно. Из кухни слышался смех Лили. Звон вилок. Голос свекрови: — Тамарочка, ещё кусочек. Лилечка, ты превзошла себя. Лилечка превзошла себя моим пирогом. Я вдохнула, выдохнула. В зеркале у раковины отражалось лицо — красное, с мокрыми щеками, очки на шнурке висели на груди. Я сняла их утром, чтобы не запотевали над миской с тестом, и так и не надела обратно. Утром, в районе десяти, я месила тесто. Игорь сидел за столом с телефоном. — Катюш, слушай, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — Мама с Лилей вечером заедут, чай попить, нормально? — Нормально, — ответила я. — Пирог как раз поспеет. Я тогда подумала: хорошо. Две чашки, три. Час, полтора. Я вытру стол, расскажу свекрови про новую книгу, которую редактирую, она вежливо кивнёт

В субботу утром я заехала в «Леонардо» и купила свёкру плед. Шерстяной, горчичного цвета — у Ивана Сергеевича вечно мёрзли ноги, я это знала. К пледу добавила книгу, Пикуля, которого он любил. Сложила в бумажный пакет с верёвочными ручками. Неделю назад Тамара Петровна написала в нашем семейном чате: «В воскресенье соберёмся своими, папе семьдесят. Жду всех в два». Я не обратила внимания на слово «своими». Я тогда просто ответила: «Будем». Андрей лежал на диване и смотрел футбол. — Галь, ну ты гений. — Я думала, ему плед. Сам же говорил, что у него ноги мёрзнут. — Да нормально. Мама, наверно, торт купит. Я поставила пакет в прихожей, у двери. Чтобы не забыть завтра. В воскресенье мы приехали в два. В квартире родителей всегда пахло супом и старыми книгами. Лена уже сидела за столом с мужем Серёжей и двумя детьми. Иван Сергеевич в клетчатой рубашке сидел во главе. Тамара Петровна в домашнем халате, поверх — свежий фартук, возилась у плиты. — О, Галочка, привет. Раздевайтесь, проходите.

Я вышла на площадку из лифта, и дверь моей квартиры уже была открыта. Из прихожей пахло едой. Моя свекровь Тамара Ивановна стояла у вешалки в моей собственной кофте — той, что я бросила на стул перед уходом, — и поправляла воротник. — Надюша, а я быстренько. Ты же была на работе, я подумала — приберусь. Я поставила сумку. Сняла очки, протёрла их краем шарфа, надела обратно. Это давало мне две лишние секунды. — Тамара Ивановна, у вас откуда ключ? — Ты сама дала. Год назад. На всякий случай. Я помнила. Я действительно дала. Я тогда купила два одинаковых брелока в виде зайцев — один себе, один свёкру на подарок. Брелок от подарка остался лишним, и я прицепила его к запасному ключу, который отдала Тамаре Ивановне. «Вдруг мы уедем, а цветы польёте». Цветов у меня было два кактуса, и они не требовали полива. Я прошла на кухню. Специи на полке стояли не так. Перец был слева, соль — в середине, сахар — справа. У меня всегда наоборот. — Я по алфавиту расставила, — сказала Тамара Ивановна у меня

Градусник показал тридцать восемь и три. Я положила его обратно на тумбочку и закрыла глаза. За стеной работал телевизор — футбол, как обычно по средам. Андрей смеялся над комментатором, чавкал, переключал каналы. Больничный лист лежал на столе в кухне, белый прямоугольник с печатями. Я принесла его вчера из поликлиники и положила так, чтобы Андрей увидел. Он увидел. Прошёл мимо, налил себе чай и спросил, что на ужин. — Тань, ты там живая? — крикнул он из-за стены. — Живая. — Ужин-то будет? Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Потолок был тот же, что и десять лет назад. Трещина у люстры — тоже. — В холодильнике котлеты. — Холодные? — Разогрей. Он помолчал. Потом встал, прошёл на кухню. Я слышала, как он открывает холодильник, как хлопает дверца микроволновки. Через минуту — снова диван, снова футбол. Врач сказал в кабинете короткую фразу, от которой у меня выстыло в груди. Сердце давно подавало сигналы, просто я их не слышала. Теперь надо было слушать. Таблетки по расписанию, отдых,

Антресоли я решила разобрать в субботу утром, пока Андрей бегал по набережной. Он уходил в девять, возвращался к одиннадцати, и у меня было ровно два часа на то, чтобы вытащить всё, что копилось там шесть лет. Стремянка скрипела. Пакеты оседали на пол глухо, как будто в них было что-то живое. Старые ежедневники, свёрток с ёлочными игрушками, папка с инструкциями от микроволновки, которой уже два года как нет. Последней я достала коробку. Она была тяжелее, чем должна быть по виду. Картонная, небольшая, плотно обмотанная скотчем — не новым, пожелтевшим. Я поставила её на пол и села на стремянку. Эту коробку приносил Андрей. Шесть лет назад, когда он окончательно перевозил свои вещи из старой квартиры. Он тогда сказал: «Это так, архив, пусть лежит». И я не спросила, что за архив. У него было много бумаг — проекты, чертежи, переписка с заказчиками. Я потрогала скотч. Он отходил легко, целыми пластинами. Внутри лежали письма. Не распечатки, не файлы. Бумажные письма, в конвертах, перевязанн

Первым на кухне всегда оказывалась я. В субботу в семь сорок я уже стояла у плиты. Сковорода разогревалась, тесто для оладий ждало в миске, на столе лежала синяя кружка Андрея — пустая, перевёрнутая вверх дном. Он с вечера налил себе воды и не убрал. Я перевернула кружку, ополоснула, поставила сушиться. Тёма скатился с кровати в половине девятого, в пижаме с акулами, со шнурками от вчерашних кед, привязанными к дверной ручке — его новое изобретение. Он обнял меня сзади за талию и уткнулся лбом в лопатку. — Пахнет оладьями. — Умывайся и садись. Он пошёл, шаркая, а я подумала: вот уже одно объятие за день. Просто зафиксировала. Андрей вышел в девять пятнадцать. Серая футболка, телефон в руке, взгляд в экран. Прошёл мимо меня к чайнику — близко, я почувствовала движение воздуха, — но не коснулся. Налил себе чаю в ту самую синюю кружку, которую я уже успела высушить и убрать. Значит, он достал её из шкафа. Значит, знал, где она стоит. — Доброе утро. — Угу. Он сел за стол и положил телефон

Игорь задерживался — он в последнее время часто «задерживался», и я уже не считала нужным спрашивать. Я просто села на край кровати, подняла угол наволочки и вытащила сложенный вчетверо лист. Я развернула его, посмотрела на свой собственный почерк. Ровный. Я писала месяц назад, после того как Игорь в очередной раз ушёл «к ребятам» и не вернулся к ночи. Писала на кухне, за тем же столом, где мы ужинали последние одиннадцать лет. Тогда рука не дрогнула. Сегодня вечером я поняла, что больше не хочу. На кухне на сушилке стояла его синяя чашка. С отбитым краем, он её привёз со студенческой практики и не разрешал выбрасывать. Рядом — засохшие хризантемы в банке. Неделю назад он принёс их и сказал, что «всё наладится». Я тогда молча поставила их в воду, потому что выбрасывать букет казалось мне почему-то грубее, чем подать на развод. Я взяла бумагу, положила её в папку. Папку — в сумку, рядом с паспортом. Сумку поставила на стул у двери. Часы на запястье показывали без четверти одиннадцать. Н

Лифт пах её духами — чем-то сладким, цветочным, как в отделе косметики. Алла стояла справа, держала пакет с мандаринами и улыбалась в зеркало. Я нажала шестой. — Тамара Николаевна, я вам мандаринок захватила. Хорошие, из той лавки на углу. — Спасибо, Алла. Не надо было. — Надо, надо. Двери закрылись. Кабина пошла вверх, медленно, с лёгким гудением. Я смотрела на табло. Второй этаж, третий. Алла переложила сумку на другое плечо. Сумка у неё большая, чёрная, с блестящей застёжкой. Застёжка была приоткрыта, и из неё торчал край — плотный конверт, коричневый, как для документов. Я заметила и отвернулась. — А вы, Тамара Николаевна, не думали, как у вас с наследством? Я не сразу поняла, что она сказала. Четвёртый этаж. — В смысле? — Ну, по квартире. Как что оформлено. А то мало ли. Она сказала это лёгким голосом, как будто спросила про погоду. Я поправила очки на цепочке. — Мы поднимаемся, Алла. Сейчас придём — поставлю чайник. — Да я просто. Вы же знаете, как бывает. Лучше заранее разобрать