Марина Люстик (Иванова)

Я помню этот запах — сухая пыль, нагретая солнцем до температуры кипятка. Узбекистан девяностых. Пыль оседала на ресницах, на губах, на языке, и даже вода из алюминиевого чайника казалась густой, как суп. Мы жили как все — дом с виноградником, соседи разных национальностей. Мой отец — каменщик, мама — учительница русского языка. У нас во дворе росла шелковица, а под ней в тени играли дети — и узбекские, и русские, и татарские. Мы делились лепёшками и арбузами. Никто тогда не думал, что всё это треснет, как старое стекло. Но треснуло. — Русский, вали в свою Россию! — кричали сзади, когда мы шли со школы. — Нам без вас лучше будет! — добавляли другие, уже не пряча злость. Сначала это были просто слова. Потом стали бить. Потом — убивать. И не за что. Не за политику, не за чужие земли, а просто за язык, за то, что в твоём дневнике буквы не такие. Отец сказал тихо, но так, что я запомнил навсегда: — Собирайся. Мы отсюда уходим. — Куда? — спросил я. — Домой. — Но это же и есть дом. Домом уже