Меня

везли на кресле по коридорам областной больницы. - Куда? – спросила
одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую? Я
заволновалась. - Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?
Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я
несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату
переводили умирающих, чтобы их не видели остальные. - Врач сказала, в
отдельную, — повторила медсестра. Но тогда я не знала, что это означает,
и успокоилась.
А
когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от
того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся
ответственность моя сошла на нет. Я ощутила странную отстранённость от
окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит.
Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было
хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью.
Только Я и Я. Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта
беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с
Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту
сторону… И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так
здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над
кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее
осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье
спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как
замечательна Жизнь! А я только сейчас это поняла… - Ну и пусть только
сейчас, — сказала я себе, – но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара
дней, чтобы насладиться ею, и полюбить её всем сердцем! Охватившее меня
ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь
Он сейчас был ко мне ближе всех. - Господи! – радовалась я. – Спасибо
Тебе за то, что Ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и
полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!
Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и
звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом
Божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось,
Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как
океанская волна. Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух
стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной
пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось
этим золотым светом и энергией. Я Любила. И это было подобно слиянию
мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки. *** Отдельная
палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом
необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим
пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на
похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих
родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим
человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть
на их растерянные лица. Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А
больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни –
ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила
родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все,
слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и
довольства. Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по
палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив
истерику, что мне нельзя вставать. Я искренне удивилась: - Это что-то
изменит? - Ну… Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить.
- Почему? - У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать
начали. Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с
аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо:
она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва
розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор. Врача
было жалко. А Любовь требовала радости окружающих. - Доктор, а какими вы
хотели бы видеть мои анализы? - Ну, хотя бы такими. Она быстро написала
мне на листочке какие-то буквы и цифры, то – что должно быть. Я ничего
не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на
меня, что-то пробормотала и ушла. А в 9 утра она ворвалась ко мне в
палату с криком: - Как вы это де... - Анализы! Они такие, как я вам
написала. - Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница?
Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не
умирают). Родственники уже попрощались и ходить перестали. В палате
находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно,
молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала
задыхаться. Надо было срочно что-то делать. Выкатив из-под кровати
арбуз, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила: - Арбуз
снимает тошноту после химиотерапии. По палате поплыл запах свежего
смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные. - И правда, снимает? -
Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…» Арбуз
сочно захрустел. - И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и
ходила на костылях. - И у меня. И у меня, — радостно подтвердили
остальные. - Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. – А вот случай у
меня один раз был… А анекдот про это знаешь? В два часа ночи в палату
заглянула медсестра и возмутилась: - Вы когда ржать перестанете? Вы же
всему этажу спать мешаете! Через три дня врач нерешительно попросила
меня: - А вы не могли бы перейти в другую палату? - Зачем? - В этой
палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых. - Нет! –
закричали мои соседки. – Не отпустим. Не отпустили. Только в нашу
палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я
понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала
каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно. Особенно
мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке,
завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка
делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось,
что она не умеет улыбаться.