🏞 Исконно уральский говор

ДРЕВНИЕ СЛАВЯНСКИЕ ЗАПОВЕДИ или ЗАКОНЫ 1. ПОЗНАВАТЬ ЯВЬ, ПРАВЬ, НАВЬ И СЛЕДОВАТЬ ПУТИ ПРАВИ. Познание Бытия (Яви) и Небытия (Нави), а также законов их движения и взаимодействия (Прави), являлось одним из основных мировоззренческих принципов у древних славян. Славянин не безразличен к окружающему миру, им движет постоянный интерес к тому, как устроена Вселенная. Он размышляет над законами Сварога, ибо понимание и владение ими помогает двигаться в унисон с космическими и земными преобразованиями по пути Прави. Таким образом, следование пути Прави - это жизнь и деяния в соответствии с законами Сварога, законами мироздания.Понимание взаимосвязи между самой малой букашкой или цветком и Сваргой-Космосом и осознание своей человеческой функции, роли славян как прямых потомков богов - Даждь-божьих и Свароговых детей и внуков - вот суть мироощущения наших пращуров, мироощущения активного, солнечно-жизнеутверждающего, диалектичного и прогрессивно-преобразующего. 2. НЕ ЛГАТЬ. Лгать по славянским понятиям - это значит не идти путём Прави, т.е. искажать действительность. Нарушение же законов Свароговых наказуемо, т.к. неверная (искажённая) посылка влечёт за собой неверные выводы, что, в свою очередь, ведёт к опрометчивым действиям. Опрометчивость действий могла в те суровые времена очень дорого обойтись как конкретному человеку, так и всему Роду-Племени, вплоть до его частичной или даже полной гибели.Стремление к Истине, Правде являлось в философии древних славян мерой восприятия окружающей действительности (Яви), такой, какая она есть на самом деле для опреде¬ления верного пути (Прави) как источника самосохранения, выживания и продолжения жизни на земле. 3.БЛЮСТИ ЧИСТОТУ. ЕЖЕДНЕВНО ТВОРИТЬ МОВЬ, ОЧИЩАЯ ТЕЛО И ДУШУ Чистота души и тела, опрятность жилища, чистота помыслов и деяний являлись для древних славян одной из стержневых основ их религиозно-философского мировосприятия и неизменно воплощались в повседневной жизнедеятельности. Культ чистоты являлся настолько важным, что этой функцией у наших предков ведал специальный бог - Купала (Купало). Это связано с пониманием необходимости соблюдения гигиенических принципов, которые помогали славянам на протяжении многих тысяч лет сохранять себя как нацию и физически, и духовно. Ежедневно утром и вечером славяне творили мовь, то есть совершали одновременно молитву и омовение, а в праздники, прыгая через костёр, очищались также огнём.Именно с культом чистоты сопряжены и многие другие славянские заповеди. Ведь принципы правды, справедливости, бережного отношения к Природе, разумной достаточности, семейных и родовых взаимоотношений являются морально-этическими, физиологическими, экологическими и прочими составляющими Чистоты и Здоровья.По славянским понятиям только человек, соблюдавший эти принципы, сможет стать достойным своих Богов и Пращуров и обрести после смерти вечную жизнь в прекрасном Рае-Ирии, слившись с ними в единую Правду.«Только молясь богам, имея чистыми душу и тело, будем жить с праотцами нашими, в богах сливаясь в единую Правду. Так лишь мы будем Даждьбожьими внуками!» (ВК, дощ.1). 4. БЕРЕЧЬ СВОЮ ЗЕМЛЮ И ПРЕУМНОЖАТЬ СЛАВУ РУСИ. Славяне относились к своей земле не просто как к занимаемой территории, а как к матери (Мать Сыра-Зсмля), которую они почитали священной и во все времена берегли её и защищали даже ценою собственной жизни. Славяне отстаивали не только территориальную независимость, но и свободу собственного образа жизни - веру и традиции, завещанные богами и предками.Все героические деяния, свершённые за родную землю, складывались в единую Славу Руси. Эта слава давала русским воинам силы выстоять в самых суровых испытаниях как в борьбе с многочисленными врагами, так и в противостоянии природным катаклизмам недородам, наводнениям, землетрясениям и прочим трудностям. 5. ПОЧИТАТЬ БОГОВ СВОИХ, ОТЦОВ И МАТЕРЕЙ, ЩУРОВ И ПРАЩУРОВ. Почитание богов, отцов и мате¬рей, щуров и пращуров являлось важнейшим условием функционирования Рода и сохранения славянских законов и традиций. Нарушавший это условие подвергался наказанию - изгнанию из Рода. Тот, кто не чтит Род, не вправе надеяться на его защиту и покровительство. Ибо почитание древними славянами своих богов и пращуров выражалось не только и не столько в исполнении обрядов и ритуальных действий, а прежде всего в конкретных повседневных поступках, характеризующих отношение славянина к земле, родителям, соплеменникам, в соблюдении заветов, данных богами и пращурами, от которых славяне себя никогда не отделяли.«Вспомним о том, какими были отцы наши, которые ныне из Сварги синей смотрят на нас и по-доброму улыба¬ются нам. И Т-1К мы не одни, а вместе с отцами нашими» (ВК, дощ. 8/2).Память о предках являлась связующей нитью между, прошлым и настоящим, а через него - с будущим.Отцы, матери, старейшины, пользовались особым уважением, поскольку являлись носителями мудрости, опыта и многих знаний. 6. ЛЮБИТЬ МИР РАСТИТЕЛЬНЫЙ И ЖИВОТНЫЙ. Считая всю окружающую природу проникнутой божественным началом от самого малого её проявления до космических масштабов, наши предки относились к ней очень бережно, и причинение вреда какой-либо её части без крайней на то нужды было немыслимо. Уничтожение птицы, зверя или рыбы допускалось только в тех пределах, которые были необходимы для поддержания жизни. Поэтому славяне не приносили своим богам в жертву животных, птиц и рыбу, а делали подношения «от трудов своих» - молоко, зерно, овощи и сурью, сброженную на травах (медовый квас).В «Велесовой книге» говорится: «Мы имеем имя Славы, и эту славу доказали (врагам), идя на железо их и мечи. И медведи останавливались послушать о славе той, и олени скачущие останавливались и рассказывали другим о русах, что те не убивают их просто так, а только но необходимости. Греки же истребляют их из собственной прихоти» (дощ. 8/2).Эта заповедь обусловлена также принципом разумной достаточности и бережного отношения к Природе-Матери. 7. ЛЮБИТЬ ДРУЗЕЙ СВОИХ И МИРНО ЖИТЬ СО СВОИМИ РОДАМИ. Насилие и грубость - неотъемлемая часть всякого рабства. Древние наши предки, напротив, жили сообществом вольных и гордых людей, готовых ради свободы пожертвовать самою жизнью. Грубость в словах и деяниях не свойственны такому обществу.Любить родных, друзей и мирно жить со своими Родами - залог силы, развития и процветания нации, ибо только любовь преумножает Род. Славянские роды родственны по крови, а кровь родства является священной. Поэтому нельзя враждовать с близкими, а нужно оказывать друг другу всяческую помощь - в беде ли, в труде или на поле боя. 8. СОБЛЮДАТЬ УМЕРЕННОСТЬ В ЕДЕ, ПИТЬЕ И ПРОЧИХ ЕСТЕСТВЕННЫХ ПОТРЕБНОСТЯХ. Живя в единении с Природой и владея законами Яви, Прави и Нави, славяне понимали, что нельзя нарушать, говоря современным языком, сбалансированности природных соотношений. Их девизом было: «что лишнего, то ненадобно», поскольку если в одном месте увеличится, то в другом отнимется - элементарный закон сохранения и перераспределения энергии. 9. КАЖДОМУ МУЖУ ИМЕТЬ ОДНУ ЖЕНУ, ЗАБОТИТЬСЯ О СЕМЬЕ. По тому же закону перераспределения энергии, славянину было целесообразно иметь одну жену и прочную семью. Там, где каждый занят свободным трудом, нет места извращённости и распущенности. У славян владычат природные здоровые чувства, они умеют любить так же, как и трудиться - безраздельно и всей душой, не размениваясь на мелкие дрязги, страстишки, интриги. Ответственность за семью, детей, домашний очаг и соблюдение верности всегда отличало славянских мужчин и женщин. 10. ТРУДИТЬСЯ, КАК ПОВЕЛЕЛИ СЛАВЯНСКИЕ БОГИ. По заветам Богов и Пращуров каждый славянин должен был трудиться. Трудиться в той мере, которая обеспечивала его, семью и род необходимым пропитанием, жильём, одеждой, орудиями производства и защиты.Славяне никогда ничего не просили у своих Богов, только прославляли их силу. щедрость, величие. Ведь славяне - дети и внуки Богов, их прямые потомки и наследники. А здоровому крепкому мужу недостойно клянчить у Отцов и Дедов что-либо для собственных нужд, он вполне способен заработать это собственным трудом и умением. Лень, переедание и прочие излишества осуждались, поскольку они препятствуют продуктивному труду, как физическому, так и умственному, а праздность ведёт к деградации личности. Поскольку древнеславянское общество представляло собой гармоничное единение здоровых и сильных личностей в едином коллективе, то деградация личности могла привести к ослаблению всего рода или племени.

Тепло русской печки Учёные всего мира бьются над вопросами: есть ли душа у человека и где она находится. И даже, говорят, в одном засекреченном НИИ в Ленинградской области физики смогли на чувствительных приборах зафиксировать грушевидную её форму с весом от 2,5 до 6 граммов. Возможно это и так. Но вряд ли учёным когда-либо удастся разгадать, что является душой русской избы, где пахнет пирогами и наваристыми щами. Сейчас исчезло в деревне ощущение тепла и неосязаемой атмосферы и, я бы сказала, особой духовности, дающей в семье начало всему доброму и уютному. А случилось это, на мой взгляд, из-за того, что стала исчезать из обихода обыкновенная русская печь. Именно она испокон веков согревала, обмывала, лечила, кормила. На печи согревались не только теплом, но и душой. На печи любили друг друга, зачинали детей, рожали. На печи в тепле держали недоношенных детей, и они вырастали, ничем не отличаясь от обычных. Многие события происходили вокруг обыкновенной печки. Она обычно стояла величественным монументом, чуть ли не в половину избы. Таинственная, выбеленная извёсткой, печь красовалась пёстрыми петухами и незамысловатыми цветными узорами. Её большое устье было обращено на небольшое оконце в кухне, чтобы был веден свод и под, куда укладывалась с вечера «колодцем» поленница дров. Утром бабушка щепала лучины, поджигала их и подкладывала под «колодец» и они, весело потрескивая, охватывали огнём дрова. Пламя заполняло свод печки, нагревая кирпичи и внося в раннее утро суету. Нужно было быстро, пока не прогорели дрова, напечь гору румяных пузырчатых блинов, чтобы накормить ораву ребятишек и проводить их в школу. Она быстро снимала со сковородок блины, а мы мазали их растопленным маслом гусиным пером и посыпали сахаром. И только после этого ставились подготовленные чугуны со щами, кашей, картошкой и водой для скотины. Печь топила, конечно же, бабушка. Так было заведено исстари: молодые хозяйки к печи допускались в том случае, если старшая не могла по каким-то уважительным причинам исполнять свои обязанности. Поэтому указания бабушки всеми исполнялись беспрекословно. Прогоревшие угли выгребались на загнётку, и поверх чугунов ставились железные листы с вареной резаной свеклой. Вечером, после уборки и дойки вся семья хрустела поджаристыми сладкими кусочками свеклы, как мы называли её – курагой. Для «сугрева», как любил говорить дед, мы ложились на тёплую, застеленную старыми лоскутными одеялами и фуфайками, печь. Через полчаса нас начинал пробирать пот и мы слетали оттуда на полати или казёнку, где было прохладнее. Под полатями в зимнее время находились или ягнята, или телёнок. Сквозь щели в дверце они смешно поднимали мордочки и старались достать нас мягкими губами. Но не было для нас счастья большего, чем вечером залезть на печь к бабушке под тёплый бок и слушать сказки. Она бодро начинала рассказ о сером волке, укравшем Елену Прекрасную, или про Крошечку-Хаврошечку, но минут через десять её речь становилась медленной, с перерывами. Нам очень хотелось дослушать сказку до конца, и мы тихонько толкали засыпающую бабушку в бок. Она начинала её снова, но скоро речь её становилась бессвязной и мы, прижавшись, друг к другу, разморённые, засыпали вместе с ней. Взрослые начинали стаскивать нас с печи на кровати, мы капризничали, но в полудрёме быстро успокаивались. На печи у каждого был свой укромный уголок. Мальчишки прятали рогатки и самопалы под кучи тряпок, а мы тряпичные куклы наверх под потолок. Чтобы не видела мама, как вместо уроков мы читаем художественную литературу, задёргивали штору и затихали, переносясь в мир Тома Сойера, Чука и Гека и других героев книг. Здесь же я в третьем классе впервые прочитала «Войну и мир» Льва Толстого, почти не поняв текста и пропуская батальные сцены. В семье строго соблюдалась очерёдность отдыха на печке. Как во времена «Домостроя» первоочередной отдых предназначался старшему поколению. Если в доме не хватало тепла, мы ложились на полати и засовывали ноги в печурки, где лежали носки и варежки для просушки. Время отдыха старших считалось священным. С детства мы были приучены к тому, что взрослые встают с зарёй и сон в течение дня им необходим. - Будить спящего человека грех,- говорила бабушка, и мы тихо сидели по своим местам, стараясь не шуметь. Это уважение к спящему члену семьи соблюдается в наших семьях до сих пор. Вряд ли кто помнит сейчас, как мылись в деревнях, когда не было бань. О! Это был особый ритуал… С утра долго топили печь сухими берёзовыми поленьями, для «лёгкого духа». Ставились большие чугуны с водой. К вечеру всё из печи вынималось, подметался под, споласкивался водой, чтобы нигде не оставалась сажа. Ржаную солому стелили, заливали небольшим количеством воды, чтобы она размякла. В уголок ставили таз с водой и замоченным веником. Правом первого пара пользовался, конечно, дед. Нас закрывали в другую комнату, и мы слышали, как, кряхтя и охая, он залезал в печь. Затем его охи становились всё веселее, и было слышно, как довольный, он начинал мыться. Около печи ставилось корыто с такой же ржаной соломой и тёплой водой, чтобы не застывали ноги. Выходил дед из кухни помолодевший, румяный, в белых кальсонах и рубахе навыпуск. Затем наступала очередь нашей помывки. В печь залезала тётя, как самая выносливая, а мама по очереди заталкивала нас с сестрой к ней и закрывала заслонку. Мы визжали, упирались от страха, но тётя тут же начинала в полнейшей темноте и тесноте хлестать нас веником, не давая продыху. От жары мы задыхались, но, понимая, что биться о горячие кирпичи ещё хуже, с трудом выносили пытки. Выдержав экзекуцию минут десять, мы как угри, еле живые выползали из жерла печи. Нас, красных от веника, принимали мама с бабушкой, быстро мыли головы, споласкивали и клали на кровать. Затем такая же мучительная процедура повторялась с братьями. Тетя выползала из печи в полубессознательном состоянии. Сил помыться у неё еле хватало. Но самым приятным было совместное чаепитие за общим столом у огромного самовара, который топился углями и раздувался сапогом. Бабушка вытаскивала из укромных уголков варёный сахар, комковой рафинад и мы, наливая горячий чай в блюдца, сидели за столом, наслаждаясь разговорами. Такую баню в семье устраивали приблизительно раз в месяц. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне становится и смешно и грустно от того, в каких условиях мы росли. Но атмосфера единства, дружбы, сплочённости и чувства локтя царили в нашей семье всегда. С печью были связаны некоторые суеверия. Так, если мы встречали покойника, то мы опрометью бежали к печке и заглядывали в дымоход, чтобы не бояться. Если на печи пел сверчок, значит, ждали счастья. Под печку ставили тарелку с чистой водой и клали на край кусочек хлеба – задабривали домового. Мой племянник, выросший в городских условиях и впервые увидевший печку у бабушки, закричал: «Мама, посмотри, паровоз в доме». Он никак не хотел слезать с неё, уверяя нас, что как Емеля поедет на ней в Москву. Я вспоминаю, как в новом доме, который мы построили, отделившись от деда, клали печь. Сначала во главе с дедушкой ездили за глиной. Он сажал нас на повозку и вёз к карьеру, где мы лопатами выбирали коричневую маслянистую породу, грузили, а затем дедушка с мальчишками, впрягшись, словно кони, с трудом вытаскивали нагруженную до верху повозку в гору. Мы с сёстрами подталкивали повозку сзади, прикладывая свои маломощные силёнки. Но самым интересным было то, как весело месили глину целой ватагой. К нам присоединялись все наши друзья. В круг, выложенный из глины, наливалась вода, добавлялся песок, и мы, положив, друг другу руки на плечи, начинали своеобразный ритуальный, как у горцев, танец. С хохотом и шутками голыми ногами мы выделывали сложные танцевальные фигуры, превращая глину в однородную вязкую массу. А затем бежали на речку и долго плескались в тёплой летней воде. И были горды своей причастностью к стройке. Но до сих пор я не разгадала одну загадку, связанную с кладкой печи в нашем доме… В округе было несколько мастеров печного дела. Но самым известным печником слыл дядя Петя из села, что находилось в двенадцати километрах от нашего дома. Его кладка отличалась аккуратностью, можно сказать, изяществом работы. Очередь к нему была на несколько месяцев вперёд, но из уважения к маме, он согласился сложить печь вне очереди. И в назначенный день к дому подъехала запряжённая телега. На ней сидел улыбчивый нестарый мужчина. Но когда он стал слезать с неё, мы, дети, испытали шок. Он был безногим, с привязанной к поясу коляской на маленьких деревянных колёсиках, в которых в послевоенное время катали детей. Оказывается, он был инвалидом войны. Дядя Петя сразу же приступил к делу, распределив обязанности и руководя нами, словно умелый командир. Мы носили кирпичи, глину, воду без перерыва. Любое замешательство в работе вызывало у него недовольство и ворчанье. Работать он умел! Кирпичик к кирпичику ложился ровно, хотя никакого уровня он не применял. Вместо него к потолку была привязана холщовая нитка с грузилом на конце, и дядя Петя ровнял кирпичи по этой нити. К вечеру печь была выложена до устья. Печник доставал до него руками. Нас мучила догадка: как же он будет выкладывать верхнюю часть печки? Но на следующий день дядя Петя попросил дедушку поставить ему стол. И, взобравшись на него, он продолжал своё дело так же лихо и умело. Мы с замиранием сердца ждали момента, как же печник будет взбираться на потолок, ведь там надо выкладывать боровок и трубу. Лестницу он не просил, как взбирался наверх, никто не видел. Он отсылал нас, якобы по делам, а сам каким-то чудом молниеносно оказывался на потолке. И сверху тут же покрикивал на нас, чтобы не медлили с подносом материала. Причём, вёдра на потолок принимал сам, сбрасывая нам верёвку с крюком. Вечерами мы, раскрыв рты, слушали рассказы захмелевшего дяди Пети о войне. Он мало рассказывал о себе. В основном говорил о друзьях, с которыми воевал. За три дня печь была готова. Наступил волнующий момент – печь нужно было опробовать. Печники всегда волнуются, как он пройдёт. Бывали случаи, когда дым не шёл в трубу, и нужно было искать ошибку в кладке. Мама принесла газеты, нащепала лучин. Мы, стояли рядом, словно Государственная комиссия по приёму важного объекта. Дядя Петя, не торопясь, зажёг газеты, и поднёс к устью печи. Пламя заметалось из стороны в сторону не находя какое-то мгновение выхода, а затем потянулось в трубу. Лучины, зажжённые от газет, весело затрещали, освещая ещё невысохшую кладку и наполняя дымком комнату. Мы выбежали на улицу, чтобы посмотреть на дым, выходивший из трубы. На ветру он закручивался в кольца, превращался в замысловатые фигуры, словом, озорничал, как мог. Все разом заулыбались и начали обниматься. А дядя Петя восседал на своей детской коляске и улыбался довольный тем, что работа сдана на отлично. Кстати, за кладку печки он с мамы взял чисто символическую плату. Наш любимый «паровоз» оказался на редкость щедрым на тепло. А секрет печника, как он справлялся с работой на потолке, я так и не разгадала... Ольга Бугримова

Царская сельдь залом Вы когда-нибудь слышали, что есть такая сельдь – залом? Я впервые услышал это слово от своей бабушки. Она рассказывала, что была такая дорогая и очень вкусная селедка, которая называлась заломом, и которую из-за её высокой стоимости покупали только к большим праздникам. Я знал, что есть тихоокеанская, атлантическая, норвежская, иваси, еще какая-то сельдь, а вот залом?... В общем слово это крепко засело у меня в памяти, Чтобы выяснить, что это за сельдь, при первой же возможности заглянул в «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И.Даля, но, к моему удивлению, никаких упоминаний о заломе в словаре не оказалось. И всё же много позже, из различных источников, я выяснил что это за сельдь залом. Залом, еще его называли бешенкой или черноспинкой, - проходная рыба семейства сельдевых. Водится эта рыба в Каспийском море и является самой крупной из каспийских «сельдей», достигая длины до 52 см и веса 2 кг. В отличие от других каспийских сельдей (малоценных по вкусовым качествам), она имеет очень нежное мясо, содержит до 20 % жира и хорошо просаливается. А за отменные вкусовые качеств её называли «царской сельдью». Засол этой сельди ведет свое происхождение еще из средних веков, когда на Руси появилась голландская сельдь, тогда способ ее засолки особенно пришелся по вкусу нашему народу и оказал влияние на засолку русских видов азовской и каспийской сельди, в том числе и залома. Бешенкой же эту сельдь называют по той причине, что во время нереста она сильно плещется в воде, а отдельные особи, как бы взбесившись, даже выбрасываются на берег - отсюда и народное название «бешенка». Эту сельдь легко можно узнать и по черной спине, поэтому её иногда называют «черноспинкой». А откуда взялось название залом? Есть несколько версий происхождения этого названия. Первая версия заключается в том, что название залом произошло от понятия «заломный купец», то есть богатый, денежный, в переносном смысле – дорогостоящий, дорогой. Вероятно, только такие купцы имели дело с дорогим, не всем доступным заломом. Вторая версия - название связано с размерами сельди. Обычная длина этой рыбы превышает расстояние от кончиков пальцев до локтя, и из-за своего размера сельдь не вмещалась в бочку, и её хвост приходилось заламывать. Отсюда и название залом. Заломом называют и особый вид волжской сельди, очень крупной, жирной и нежной, не терпевшей длительного хранения и перевозок, ныне почти исчезнувшей из-за загрязнения волжской воды. Залом постигла та же участь, что и осетровых рыб. Косяков залома на Каспии становилось всё меньше и меньше. Причиной тому были не только загрязнение моря и Волги, но и построенные на ней плотины. На нерест залом входит в Волгу и Урал, а до массового строительства гидротехнических сооружений огромные его косяки поднимались на нерест до Оки и Вятки. Однако редкой рыбой залом стал еще в позапрошлом веке. Вот что писали «Московские ведомости» от 10 марта 1858 года: «Каспийская сельдь распространяется в России все больше и больше: она нашла себе дорогу даже в Петербург, где уже второй год находится в продаже. Вот про «залом» пока ничего не слышно. Теперь (увы!) настоящий каспийский залом — редкая рыба». Каспийское море, славившееся не только заломом, но и осетровыми рыбами, всё больше и больше скудеет, и надежды на то, что если не мы, то наши дети и внуки будут лакомиться «царской сельдью», становится всё меньше и меньше. Однако где-то промелькнуло утешительное сообщение, что в Саратовское водохранилище зашла селёдка "залом", которая успешно ловится на любительские снасти. Дай-то Бог! Может и в Каспии появится залом, и тоже будет ловиться хотя бы на любительские снасти. Долгие годы о заломе я ничего не слышал и в продаже залома нигде не видел. Возможно, залом где-то и появлялся, например, в Москве. Там залом могли поставлять в Елисеевский магазин, в котором отоваривалась партийная и советская элита. Возможно, хотя и мало вероятно, что в Елисеевском магазине залом появлялся и в свободной продаже. Я в Елисеевском никогда не отоваривался, и, если заглядывал в него, когда работал и учился в столице, то только для того, чтобы полюбоваться его роскошным интерьером. В общем, эта сельдь была для меня чем-то вроде фантома, призрака. Как будто она есть, но как будто её и нет. И всё же мне довелось увидеть наяву эту экзотическую сельдь и познакомиться с её непревзойденным вкусом. Осенью 1958 года (я служил тогда в Йене в 29 танковой дивизии, входившей в состав 8 мехармии) меня послали в командировку сопровождать эшелон уволенных в запас военнослужащих срочной службы. Эшелон был сформирован из «телячьих» вагонов. Лишь много позже солдат станут возить в пассажирских. Из разных гарнизонов на станцию отправления привозили военнослужащих. Никаких нарушений дисциплины не было и не предвиделось, поскольку все воины, отслужившие срочную службу, рвались домой, и никто из них не хотел, чтобы за какое-то нарушение его сняли с эшелона и отправили назад в часть. Так что в этом отношении командировка была совсем не обременительной. Штабной вагон находился в середине состава, рядом – вагон с кухней. Там, перед ужином, открыли бочку с селедкой, в ней оказалось очень крупная и жирная сельдь, - как потом выяснилось, тот самый залом, о котором я когда-то слышал от бабушки. Так вот, когда нам, в штабной вагон, принесли эту самую сельдь, и мы смогли оценить ее непревзойденный вкус, а я рассказал командиру эшелона о том , что мне о заломе когда-то рассказывала бабушка, он заинтересовался, как же такая сельдь, явно не предназначенная для солдатского брюха, могла попасть в эшелон, и на первой же остановке вызвал для объяснений старшину хозвзвода, ехавшего в вагоне с кухней. Старшина доложил, что бочка с сельдью вместе с другим продовольствием была получена с армейских продовольственных складов, согласно выписанной накладной. Тогда мы решили, что «царская сельдь» была, очевидно, предназначена для высшего командования армии или даже ГСВГ, а в наш эшелон попала по ошибке. Так или иначе - не нам разбираться, и если бочка попала к нам в эшелон, значит, нам повезло. Выслушав доклад старшины, командир эшелона тут же распорядился, чтобы нам в вагон принесли столько залома, сколько хватило бы на все дни нашего следования в эшелоне. И всю дорогу мы лакомились заломом, не забывая и «zu hundert», что по-русски означает «по сто граммов». Это было мое первое и последнее знакомство с заломом. Больше такого везения не случалось, и отведать залом еще разок не довелось. Вадим Прохоркин

🍂НЕВЬЯНСКИЙ НЕКРОПОЛЬ 🔸️В юго-восточной части города Невьянска находится некрополь площадью 91 га. Старое невьянское кладбище хранит на своей земле и в надгробных надписях интересные сведения из истории Невьянска и о его жителях. Захоронения группируются возле Вознесенской православной церкви и Крестовоздвиженской старообрядческой часовни: жители Невьянска были прихожанами этих храмов и хоронили умерших на местном погосте. Деревянная однопрестольная Вознесенская церковь была перестроена из часовни, возведенной в 1866 г., и освящена в честь Вознесения господня 22 октября 1871 г. До сих пор часовня является действующей. Это один из самых известных старообрядческих храмов Урала. В 1815 г. староверы Невьянского завода с разрешения императора Александра I построили на кладбище небольшую каменную Крестовоздвиженскую часовню для «отпевания умерших, сюда приносимых» и тут же погребаемых. В 1848 г., после того как сгорел деревянный молитвенный дом на территории поселка, вмещавший около 1000 человек, старообрядцы, не имея другого помещения, стали проводить моления в Крестовоздвиженской часовне. В 1860-х гг. часовня была отремонтирована, расширена и утеплена. Однако она вмещала не более 50 человек, поэтому во время богослужения остальные были вынуждены оставаться на улице. Предписанием Пермского губернатора моления в Крестовоздвиженской часовне были запрещены после открытия в поселке Свято-Троицкой старообрядческой часовни (бывший дом Г.Е. Подвинцева). Неоднократно старообрядцы пытались добиться разрешения на открытие часовни, но смогли сделать это лишь после объявления царского Манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего веротерпимость. Кладбище, как можно установить по сохранившемся на надгробиях датам, было основано в конце XVIII века, а надписи на надгробиях – то скупые, то эмоционально-развернутые – рисуют картину жизни невьянцев. Самое раннее захоронение принадлежит Т.М. Зотовой. На торцовой стенке чугунного надгробия выпуклые буквы: «Здесь погребено тело // прикащика Федота Зотова // супруги Татьяны Митрофановны // из роду Медовщиковых, // скончавшейся по 70 летней // жизни 1802 г. июля 11 дня». Татьяна Митрофановна – старообрядка, родилась около 1733 г., вышла замуж за крепостного крестьянина, впоследствии приказчика Шуралинского, Верх-Нейвинского заводов Ф.П. Зотова. Ее дед, И.И. Медовщиков, - сын служителя (печного истопника) двора царицы Натальи Кирилловны и царевны Натальи Алексеевны, сошедший в 1719 г. с отцом в Невьянский завод и служивший в 1720-е гг. приказчиком Невьянского завода, а в 1730-е – Выйского. Надписи на надгробиях всегда обращены к живым. Помимо традиционных статистических данных надгробные надписи содержат регалии, описывают общественные заслуги и семейные добродетели, сопровождаются текстами молитв, Стихотворными эпитафиями. Надпись на прямоугольном металлическом надгробии недалеко от входа на кладбище раскрывает послужной список Е.Р. Сухарева, прошедшего путь от писаря в уездном суде (1825 г.) до «правителя дел главной конторы Невьянских заводов» (1850 г.). Сохранились в некрополе захоронения многих невьянцев, внесших значительный вклад в развитие города. К таким относится К.Н. Куклин, известный в Невьянске мебельщик, удостоенный бронзовой медали УОЛЕ на Сибирско-Уральской научно-промышленной выставке 1887 года в Екатеринбурге. По сей день благодарные невьянцы отдают дань памяти Н.Н. Решетову, екатеринбургскому купцу, скончавшемуся в 1897 г. в возрасте всего 42 лет, похороненному недалеко от Вознесенской церкви. Николай Николаевич Решетов в 1893-96 гг. был старостой храма во имя Святителя Николая чудотворца в Быньговском заводе и попечителем церковно-приходской школы, открытой в октябре 1891 г. О жизненной трагедии напоминают молчаливые надгробия семейного захоронения известных невьянских купцов Карповых и А.В. Артюховой. Глава семьи – Захар Евдокимович, и его сын Иван – екатеринбургские II гильдии купцы. И.З.Карпов – член Торгово-промышленной группы Невьянского завода, торговавшего мануфактурой и галантереей в Гостином дворе, староста и попечитель Свято-Троицкой единоверческой церкви Невьянска. В 1884 г. пожертвовал деньги на новый Преображенский иконостас Спасо-Преображенского православного храма (будущего собора). На средства Карпова при храме в 1903 г. открыта церковно-приходская школа; где он был попечителем. Вероятно, И.З. Карпов – автор надписи на надгробии в виде сломанной мраморной колонны с каннелюрами и крессом наверху, обвитой завязанной бантом лентой с надписью: «Памяти Александры Васильевны Артюховой + 10 октября 1884 года на 30-м году жизни. Прими незабвенная от покинутого друга в знак благодарности за минувшее счастье». По рассказам старожилов, Александра Артюхова была любовницей Ивана Захаровича и погибла не без помощи его законной жены. Слева от Вознесенской церкви стоит литой чугунный крест с выпуклой надписью на подножии: «Здесь погребено тело павшего от руки // убийцы 19-го Августа 1907 года кассира // Невьянской заводской конторы // Якова Лукича Быкова // родившегося в 1854 году в Ярославской // губернии Ростовском уезде». Быков работал кассиром Невьянского завода, пользовался уважением земляков за честность и добросовестность, погиб во время нападения грабителей. Позолоченный крест на могиле кассиру поставили благодарные невьянцы. Пожалуй, самыми красивыми и необычными для невьянского некрополя являются памятники Подвинцевых. Это резные мраморные гробы, покрытые поверх полосками ткани с розами. Фамилия Подвинцевы была связана с уральской золотопромышленностью на протяжении 70 лет. Гавриил Ермолаевич Подвинцев, возглавивший семейную компанию екатеринбургской II гильдии купец, имел родовое гнездо в Невьянске, был кавалером ордена Станислава I степени, занимал почетные должности в органах городского самоуправления г. Екатеринбурга (с 1894 г. состоял гласным в екатеринбургской городской думе), г. Троицка (был членом попечительства бедных), ассигновал содержание школ, больниц, приютов. С декабря 1892 г. являлся почетным членом Екатеринбцргского горного попечительства детских приютов. В начале 1880-х гг. Подвинцев пожертвовал дом Невьянске под старообрядческую часовню. Моления в Свято-Троицкой часовне начались в 1886 г. В храме могло молиться до 800 человек. Именно в этой часовне и на площади возле нее 21 июня 1910 г. молились приехавшие в Невьянск со всей страны делегаты I всероссийского съезда старообрядцев часовенных. Кладбище – не только место поминовения. Здесь концентрируется память и благодарность к людям, чей вклад в историю и культуру Невьянска высечен на камне. В.М. МЕШКОВА, ст.н.с. отдела фондов НГИАМ. «Уральский музей», № 06 (44), июнь 2008 г.

История села Кын    🏞  Всем, кто хотел бы больше знать об истории Урала, предлагаю отправиться в "Уральскую Швейцарию" – в село Кын на реке Чусовой.      Посвящаю свой труд истинным подвижникам уральского краеведения, уроженцам села Кын - отцу и сыну Соломиным, Виктору Васильевичу и Владимиру Викторовичу.      Кын – слово не простое. Хоть и правильно говорить "в Кыне", местные люди в селе Кын всегда Вас поправят – "в Кыну". Название реки Кын с коми-пермяцкого переводится как "холодный", "мёрзлый". Да и вокруг названия "не тёплые" – реки Ледянка да Ломовка, гора Мёрзлая да хутор Зябловка.  Бррр! А жители села с любовью говорят: "Кын – золотое донышко"!      В "Кынах" запутаться легко – вон, сколько их, село Кын да железнодорожная станция (в 15 км от села) – тоже Кын. В советское время решено было во избежание путаницы с названием станции переименовать старинное село Кын – в "посёлок Кын-Завод". А у реки Кын – истоки с тем же словом в названии. Чтобы разобраться с "кынами", проследим за рекой Кын от истоков до устья. Места здесь с лесом дремучим, сплошь кержацкие. Вокруг бывшие и действующие селения староверов, укрывавшихся от гонений на Урале.      *** РЕКА КЫН ***      Есть к югу от станции Кумыш, примерно в километрах двадцати, большой хребет с Дёминой Горой (473 м), место расположения старообрядческих скитов. На северо-западном склоне этой горы была деревня староверов Капидоны (Капиданы), а рядом -  деревня Петунина.      С северного склона Дёминой горы берёт начало река Лазарев Кын, а с северо-восточного - берёт начало река Мягкий Кын (там поблизости и деревня Мягкий Кын раньше была). Может, вода "мягкая" где-то была, а где-то – "лазаря пели"?           Перед урочищем Берёзовским речки Мягкий Кын и Лазарев Кын сливаются в реку Кын. Ниже, перед станцией Кын, река Кын пополняется ещё водами речек Мёрзлый Кын и Грязный Кын. Вот тут уже "холоднее"! Ну, а грязью и сейчас никого не увидишь, только там от глиняных логов это название.      Близ места слияния Мёрзлого и Грязного Кына, на правом берегу Мёрзлого Кына находится известная Кыновская пещера с подземным озером – памятник регионального значения Пермского края. Ниже, после станции, в реку Кын вливаются речки Каменка и Каменный Кын. В пяти километрах ниже по течению, на левом берегу Кына стоит до сих пор деревня староверов Кержаковка. Ещё ниже в реку Кын вливаются речки Ледянка (слева) и Ломовка (справа).      *** СЕЛО КЫН ***      Село Кын начинается с района Верхней Плотины у Григорьевского завода, где в реку Кын слева впадают речки Малая и Большая Мишарихи, текущие по западному склону Ильинской горы. Ниже, напротив Ильинской горы, справа в Кын впадает река Сухая.           Условно село Кын делится по бывшим трём плотинам заводов – Верхней, Средней и Нижней (плотин уже нет, пруды спущены). После Средней Плотины (Среднего завода) по левому берегу Кына находится Троицкая гора.      Нижняя часть села до устья реки Кын находится в распадке между Мёрзлой горой по правому берегу и Плакун-горой – по левому. На Нижней плотине была пильная мельница.      На самом деле, ещё и четвёртая плотина была – "запасная". Местные жители говорят слово плотинА – с ударением на последний слог, а не плотИна.      В диалекте кыновлян слышны южнорусские говоры - глЫбоко, вЫсоко – с ударением на первый слог, видимо, оставшиеся от пришельцев на Каму с верховьев Волги или от привезённых в завод крестьян с юга России.      Село Кын раскинулось по берегам реки Кын, по логам, "снизу доверху", вширь и ввысь! Снизу, от берега реки Кын, не видно даже начала "верхних" улиц на вершинах окружающих гор.      На верхних улицах не всяк поселится. Это по крутым тропам, дорогам сколько надо спускаться до моста! И ладно, если только в магазин спуститься. А люди детей своих в садик "на верхотуру" поднимают - на противоположную гору, да на работу ходят.      Когда живёшь на верху – ты ж у всех на виду! У "верхних" поселенцев в сёлах Чусовой фамилия не зря встречалась – Высоцкие!      *** ИСТОРИЯ СЕЛА ***      Указом Берг-коллегии от 20 января 1759 года была удовлетворена просьба барона Николая Строганова. Строгановы стали строить чугунолитейный и железоделательный завод на реке Кын близ устья у Чусовой. Завод был построен к 1760 году, который считается годом основания завода и села Кын, относившегося к Кыновской волости Кунгурского уезда Пермской губернии.      По просьбе барона Строганова управляющие скупали у крестьян все найденные артефакты, которые попадали в строгановскую "коллекцию редкостей". Так на реке Кын были обнаружены бляхи Пермского звериного стиля, в том числе знаменитый "Медведь в жертвенной позе".      О месте находки было записано: "Найден в береговых осыпях реки Кын при строительстве завода". Видимо, при строительстве было разрушено родовое святилище князей рода коми. После смерти князя у коми было принято его "знак" (нагрудный родовой медальон) уносить на святилище, возвращая "первопредку". Для нового владыки отливался новый символ власти.      А первые люди на Чусовой появились ещё в каменном веке около 150 тыс. лет назад. Предположительно с IV по IX век н.э. на реке Чусовой жили финно-угорские племена, предки коми. Вогульские племёна появились позже – в XII – XIII веках н.э.      Первую продукцию Кыновский завод выдал в 1762 году и до своего закрытия в 1911 году выпускал барки с железом в состав легендарных железных караванов по Чусовой. На Чусовой сохранились всего две пристани с каменной кладкой, одна - в селе Кын, вторая – у бывшего села Илим.      К 1864 году в честь отмены крепостного права в заводе был построен пятиглавый каменный Свято-Троицкий храм, до этого там была деревянная церковь.      Строгановы позаботились, чтобы для рабочих и служащих работала больница, театр, даже аптека! Дети учились в женской и мужской школах, было открыто "городское реальное училище".      В 1864 году в селе Кын был учреждён первый потребительский кооператив – начало российского бизнеса! В 1867 году открылась его первая лавка, сейчас в селе сохранился дом, в котором была кооперативная лавка.      В 1891 году начал действовать пост Кыновской метеостанции. В 1907 г. в начальном училище на средства Ф. Ф. Павленкова, народного просветителя и мецената, открылась библиотека.      Мамин-Сибиряк писал о жителях старого Кына: "Кыновские мастеровые как две капли воды походили на мастеровых других горных заводов… Соседство Чусовой придавало им бурлацкий закал и природную страсть к воде, чем кыновляне особенно славятся. Кын — строгановский завод, и, как на других строгановских заводах, рабочим живётся сравнительно сносно".      В годы гражданской войны село Кын семь раз переходило от красных к белым и наоборот. Близ станции Кын развернулись ожесточённые сражения бронепоездов. С 30-х годов XX века на местах деревень-спутников появились посёлки спецпереселенцев.      Во второй половине XX века пруды были спущены и разрушены плотины, последним в 80-е годы был снесен "железосодержательный" магазин…      В наше время в селе работает леспромхоз, есть неполная школа, восстанавливается храм, работает Кыновский Народный дом и музей.      В селе Кын сохранился комплекс железоделательного завода: остатки средней плотины, караульная изба, здание заводского амбара – "провиантного магазина", чертёжной мастерской и театра, развалины каменной пожарной и кричного цеха. Сохранилась часть "павленковской" библиотеки, здание бывшей больницы.      Много воды в Чусовой утекло с тех пор, как в Кыновском заводе задули первую домну. По-прежнему волны Реки Теснин бьются о старую каменную кладку кыновской пристани. Михаил Латышев      P.S. При подготовке материала использована информация сайта "Пермский край. Энциклопедия", книга Алексея Иванова "Message: Чусовая", материалы Кыновского музея и рассказы местных жителей. _____________ 👉 Друзья, пожалуйста посмотрите и помогите распространить это видео: http://ok.ru/live/1461783961380

Письмо с фронта домой 9-го мая 1945-го года 9 мая 1945г. Здравствуйте мои дорогие родители!!!!!! Поздравляю Вас от всей души с днём величайшего всенародного праздника 9 мая 1945г.!!! День, которого ждали, о котором мечтали миллионы людей, настал. Вы не можете себе представить всю глубину той радости, которую мы здесь переживаем и которую переживаю я. Ведь я жив! ЖИВ!! ЖИВ!!! Мне хочется кричать во всё горло "Я ЖИВОЙ!!!" Вы понимаете насколько это слово веское? Ведь об этом слове мечтал всякий человек всю войну , т.е. на протяжении 4-х лет! Каждый мечтал "Смогу ли я когда-нибудь произнести это слово, что я остался жив !?" Я не буду много писать. Я хотел только поделиться с вами своей радостью, хотя эта радость неделима. Ни в один праздник, никогда я ещё не испытывал такого волнения как испытываю сегодня. Я хотел только лишь известить Вас о том, что я остался жив. Потому что я знаю сколько в этот день там на родине будет радости и вместе с тем сколько будет пролито слёз. Знаю только как мучительны дни будут для тех, кто ожидает письма от своего близкого человека. Каждый из них, и вы в том числе, будете думать"А жив ли он сейчас? А не погиб ли в последнюю минуту?" Ведь были уже и такие. И думаю что вас это письмо успокоит. Теперь знайте и скажите всем, что я жив и я вернусь!!! Рано или поздно, а всё равно вернусь! Вопрос теперь состоит только в том когда это будет. Ну всё равно будет. Готовьтесь к встрече, готовьте водки!!! Все мои мечты уже сейчас, там, возле Вас, на родине. На этом заканчиваю. Пишу всё на скорую руку. Не думайте, что если война кончилась, то вам уже не надо писать ко мне. Писать продолжайте, так как отсюда домой придётся ехать наверное ещё не скоро. Передайте большое спасибо <фамилия> , нашему соседу за его письмо. Я его получил. Передайте так же спасибо и Лиде <фамилия> за открытку. До скорой встречи!!! Привет всем знающим меня и незнающим!!! Ваш: <автограф> Ошибки практически отсутствуют, кроме пунктуационных. Вот вам и простой солдат...

Алтарница Старинное село Никольское, Арзамасского района, почти на полтора километра растянулось вдоль мелкой речушки Ковакса. Дорога туда местами довольно-таки разбитая и из-за этого не всякий таксист из Арзамаса согласится довести вас до этого поселения даже за семьсот рублей, хотя официально проезд на такси туда стоит триста шестьдесят. Рейсовый автобус, почти всегда переполненный, проезжает через Никольское в Селёму, что на два километра дальше: зимой - утром и вечером, летом - ещё и в обед. Поэтому нельзя сказать, что Никольское - это Богом забытый уголок. Наоборот, Создатель, как считают сами жители Никольского, любит и милует это красивое село, утопающее летом в зелени, а зимой в сугробах. Путник ещё с пригорка при въезде в село увидит справа вдалеке старинную, посеревшую от времени и ветхости, некогда белокаменную церковь с колокольней, восстановленной, правда, не до конца, и покосившимся крестом. По рассказам старожилов Никольское возникло на рубеже 17-18 веков как поселение беглых каторжников, появившихся здесь после разгрома восстания Степана Разина. Название села, по мнению жителей, объясняется тем, что земли, на которых оно образовалось, в 18-м веке были переданы Никольскому монастырю города Арзамаса. Население всегда здесь было русское, православное. Крестьяне Никольского числились монастырскими. Основным занятием их было земледелие: сеяли рожь, пшеницу, ячмень, гречиху, просо. Занимались охотой и пчеловодством. В селе имелись ветряные мельницы, маслобойня, шерстобойня, кирпичный завод. На заводе из местной глины вырабатывали кирпич очень хорошего качества. Хорошие были времена. Согласно Всероссийской переписи в 1897 году в селе проживали 925 человек. По данным Нижегородского губернского гидрографического бюро в 1912 году в селе числилось 263 хозяйства и 1209 жителей и было у них 1196 голов крупного и мелкого скота. В 1905 году в Никольском работали заведения бакалейно-гастрономической и галантерейной торговли, принадлежавшие Гроздовой, Потапенко, Исаеву. В начале века Никольское относилось к Коваксинской волости. До революции 1917 года в Никольском была школа, в которой обучали Закону Божьему и грамоте. И даже была открыта больница. В 1930 году в селе организовали колхоз «14-й год Октября», в который первоначально вступило 15 жителей села, а затем постепенно и все остальные. В период раскулачивания несколько семей из Никольского были сосланы в Сибирь либо посажены в тюрьмы (в основном за приверженность к вере). После раскулачивания два дома высланных кулаков были переоборудованы под школу. В 1959 году в Никольском было знаменательное событие - село было полностью электрифицировано. А в 1960--1980 годы в Никольском проводилось большое строительство: открыли начальную школу, магазин, правление колхоза, дома для колхозников, медпункт, провели водопровод, по селу проложили асфальтную дорогу. Обо всём этом охотно рассказывают старожилы вымирающего села, жалеющие о тех добрых для них временах. Однако, не смотря на то, что строили дома, провели водопровод и даже асфальтную дорогу по селу проложили, в 1960-1980 гг. из Никольского стало уезжать много молодёжи работать или учиться в Арзамас, Горький, Москву и в другие места. Много семей переехало жить в село Выездное, что рядом с Арзамасом. И этому была объяснимая причина: после 50-х годов прошлого столетия в СССР началось освоение слабозаселённых регионов Сибири, Дальнего Востока, Казахстана и Алтая, которые были очень богаты природными ресурсами. В 60-е годы в стране стали осваивать нефтяные и газовые месторождения Западной Сибири, появились новые города: Сургут, Уренгой, Надым и другие. Строились Братская, Усть-Илимская, Красноярская гидроэлектростанции и другие. А 70-е годы ознаменовались началом строительства Байкало-Амурской магистрали. На освоение целины и на эти стройки были завербованы миллионы людей. Как только в 60-е гг. были ослаблены ограничения в передвижении крестьянства, его поток в город увеличился. Новый толчок миграции из села был дан ограничениями и ущемлениями на рубеже 50-60-х гг. личного подворья сельских жителей, в том числе на крупный рогатый скот, урезанием приусадебных участков, налогами на скот, посадки. Свою роль сыграла политика, проводившаяся в 70-е гг. по укрупнению сельских поселений, концентрации селян в крупных деревнях и селах, и по ликвидации «неперспективных» деревень. Лишенные стимулов к труду, с разрушенным жизненным укладом, деревенские жители предпочитали в своем большинстве уезжать не в большие поселки, а в город. Целые регионы России пустели, особенно в Нечерноземье. Сельское население Нечерноземья в течение нескольких десятилетий более интенсивно, чем в других районах, отдавало рабочую силу в промышленные центры страны, расположенные как в Нечерноземье, так и за его пределами. За 1959-1973 гг. села данного региона дали около 30 процентов миграционного прироста городов страны, в то время как доля Нечерноземной зоны в сельском населении страны составляла 15,6 процентов (на 1 января 1974 г.). По данным статистики, за 1959-1970 гг. сельские местности России полностью обеспечили миграционный прирост собственных городов и, кроме того, обеспечили пятую часть миграционного прироста городского населения в других республиках. Интенсивный отток из сел России создал дефицит труда в сельском хозяйстве. В Нечерноземье обнаружилась взаимосвязь интенсивности сельской миграции с такими показателями, как доля сельскохозяйственного населения во всем сельском населении, трудовая нагрузка на одного колхозника в год. В целом области, где преобладало сельскохозяйственное население и высокие трудовые нагрузки, отличались и более высоким оттоком населения. Сельское население Нечерноземья за 1959-1979 гг. сократилось на 36 процентов, а его доля в общей численности населения упала с 41,7 до 23,8 процентов. Уже вначале 50-х гг. официальная статистика обращала внимание на причины сокращения численности сельского населения. Из докладной записки заместителя начальника статистического управления РСФСР С. Карасева заместителю начальника ЦСУ СССР И. Ю. Писареву от 4 апреля 1951 г. читаем: «Снижение численности сельского населения объясняется плановым переселением, организованным набором рабочей силы на работы в промышленных предприятиях, строительстве, призывом молодежи в школы ФЗО, ремесленные и железнодорожные училища. Помимо этого, отмечается также выбытие населения и в неорганизованном порядке в основном на учебу в высшие и средние учебные заведения, в учебные заведения по подготовке кадров, в школы механизации и специалистов сельского хозяйства». Убыль сельского населения - тенденция долговременная. Достаточно показать, что в 1926 г. в селах проживало почти 80 процентов всего населения Нечерноземья. Среднесписочная численность работников, занятых в сельском хозяйстве, за 1959-1970 гг. уменьшилась на 20 процентов, в 1970-1979 гг. - еще на 20 процентов. И эта печальная статистика - опустения села, как две капли воды отразилась и на демографических показателях села Никольского. По данным обследования, в 1978 году в Никольском число хозяйств, хотя и немного увеличилось и достигло до 285, однако, количество жителей сократилось, в сравнении с 1912 годом, почти на сорок процентов и составило всего 717 жителей или на 492 человека меньше, чем было в 1912 году. Конечно, нельзя забывать и о том, что в эту печальную статистику снижение на 492 человека, вошли и 155 мужчин из 198 ушедших на фронт во время Великой Отечественной войны, которые домой не вернулись. Но если уменьшение населения села на сорок процентов за семьдесят лет можно как-то оправдать изменениями нашей жизни, то отток людей из села за последние годы, наводят на мрачные размышления о нашей сегодняшней действительности. В 1992 году – это всего через четырнадцать лет после 1978 года - в селе будет насчитываться 237 хозяйств и 541 житель, из которых трудоспособных останется всего 160 человек, хотя село в том году ещё сохраняло свой административный и производственный статус, и являлось центральной усадьбой колхоза «Дружба». В селе продолжали ещё работать фельдшерско-акушерский пункт, аптека, детский сад, средняя школа, библиотека, сельмаг, почтовая контора. А сегодня всё это тихонько вымирает вместе с трудоспособным населением села. Вот такая печальная статистика. Конечно, город привлекает молодёжь. Он был и остается не только центром индустрии, потребителем рабочей силы, но это и центр цивилизации. Это культурный магнит, где можно получить образование и приобщиться к культурным ценностям. Город - это источник прогресса и для его развития необходимо его пополнение. Но процесс этот весьма противоречив. С одной стороны, развитие города - процесс прогрессивный, но с другой, - это приводит к опустошению села в пользу города, ведет к исчезновению деревень, сельского образа жизни. Массовый приток сельских жителей в города, порождает немало проблем: экономических, социальных и других. Но как бы там ни было в масштабах всей страны, а в отдельно взятом селе Никольском жизнь пока идёт своим чередом. По субботам или воскресениям, а также по большим праздникам, в зависимости от очередности с Селёмской церковью, местный священник отец Алексей Марков совершает в Никольской церкви богослужения, на которые собираются человек двадцать-тридцать, а в большие праздники и все семьдесят (костяк составляют люди почтенного возраста). Вера в Бога в селе не оскудела. Из-за нехватки священников в районе отец Алексей окормляет две церкви - Никольскую и Селёмскую, а также все близлежащие населённые пункты: Коваксу, Пиявочное, Костылиху Лидовку. Работы ему хватает. Тот, кто был в церкви села Никольское хотя бы один раз, не мог не заметить там худенькую женщину почтенного возраста, но весьма проворную и ловкую. Она и храм открывает, закрывает, дрова таскает, печи топит (в храме печное отопление) и прислуживает в алтаре священнику, а еще и полы моет в храме. Бывает, стоит она и за свечным ящиком,где принимает записки за здравие и упокой. Кроме всего этого, она ещё и просфоры сама печёт для церкви у себя дома в русской печи. ( село не газифицировано) И везде успевает, и всё ей под силу. Этой стройной, ничуть ни сгорбившейся от трудов и времени хрупкой женщине небольшого роста, с тонкими чертами лица и добрыми живыми глазами под силу все работы в храме, несмотря на восьмой десяток лет. Я заметил, что стройные люди с правильной осанкой, которые не сутулятся и держат спину ровной, более трудоспособны и спокойны по натуре, нежели имеющие фигуру шахматного коня. Стройные люди,- мои прихожане, - несмотря на свой почтенный возраст, спокойно выстаивают длинные церковные службы и при этом почти не утомляются, в сравнении с сутулыми. Они, эти стройные бабушки, более спокойны и рассудительны по натуре, нежели сгорбившиеся, имеющие фигуру упомянутого шахматного коня. Оказывается, это давно уже известно: и не зря сто лет назад в дореволюционной России этому уделялось большое внимание. Так, в Институте благородных девиц классная дама сутулым барышням колола булавкой в спину, а в результате у наших предков вырабатывалась привычка держать спину ровной. Важной частью православного этикета было не класть ногу на ногу, не переносить вес тела с одной ноги на другую, не растекаться в кресле при первом же удобном случае. Сейчас эти традиции, увы, почти все позабыты. Многие неврозы врачи связывают с нарушением осанки. Сутулость же чаще всего – эта поза уныния. Следить за осанкой доступно каждому человеку, но мы ленимся это делать. Мы всегда стараемся идти по пути наименьшего сопротивления, а потом жалуемся на свою немощь и болезни…. Породнился я с Никольским и её жителями в 2004 году, когда меня, правдоискателя, перевели из города Арзамаса служить в Никольскую церковь, - туда, «где Макар телят не пас», дескать, чтобы знал своё место и лишнее не «кукарекал». Но, Бог не без милости. Забота этой женщины обо мне была так велика, что я с первых дней своего служения в Никольской церкви чувствовал себя как дома и ничуть не тосковал о городе. А всеобщая любовь жителей села, настолько приблизила меня к ним, что я постоянно только и молился Богу об их здравии и долгоденствии. И не перестаю о них молиться и сейчас, когда меня опять перевели служить в город. Прослужив там три года, я до сих пор мысленно вижу их – немощных, еле плетущихся по грязным сельским улицам к середине села, к церкви, на вечернее или утреннее богослужение. И идут они не по принуждению, а по зову души, который не каждому понять и почувствовать. А алтарницу Нину Григорьевну Чижкову вспоминаю каждый день. Нет-нет, да позвоним мы друг другу по телефону, и через неё я узнаю про жизнь в Никольском. Люблю я с Ниной Григорьевной «калякать». Когда бываю не занят, то наш телефонный разговор с ней длится не меньше получаса. - Ну, как там жизнь в Никольском?- спрашиваю её. -- Живём помаленьку, тот-то помер, у тех-то свинья опоросилась, моя наседка гусят вывела, курам зерно на зиму купила, в этом году оно подорожало, -- обстоятельно отвечает матушка на мой вопрос. -- В это воскресенье отец Алексей опять у нас служил, но народу было мало: у многих ноги уже не ходят, убавляется приход.... А как хочется и колокольню достроить, и крест выправить, надеюсь, Бог нам в этом поможет. Голос её звонкий певучий и всегда оптимистичный -- ни одной унылой нотки. Ее оптимизм удивляет и радует! Судьба у Нины Григорьевны очень интересная. -- Родилась я в апреле 1937 году, -- рассказывает она. -- В семь лет осталась без матери (кстати, в апреле, прямо на Пасху). Утром на меня надели нарядное платье, и я с подружками собралась пойти по селу собирать яйца. Таков был обычай. А мать моя и говорит отцу: «Отец, собери-ка родню, я сегодня помру». «Ты что, мать, с ума спятила? Ноне Пасха, а ты такое говоришь». А я, глупая девочка, этому значения не придала и спокойно ушла из дома. А когда вернулась -- дом полон народу. Мне говорят, мама моя померла. А до меня опять это не доходит. Только потом, когда маму похоронили, я поняла, что в моей жизни случилось что-то страшное, непоправимое. Отец остался с четырьмя детьми, я -- самая младшая. А через четыре года и он умер. Я стала жить в семье старшего брата. Его жене это не очень-то нравилось, но мне деваться было некуда. В семнадцать лет меня выдали замуж за Степана Чижкова. Парень был работящий, хороший, но только прожили мы с ним меньше года. Он полез на чердак за сеном и оттуда упал на вилы. Вот такая нелепая смерть. А я осталась беременной в семь месяцев. Много слёз я тогда пролила, пока не пришла к мысли, что в этой жизни я вовсе и не одинока: есть Бог, который меня любит и сквозь испытания и тернии ведёт меня к спасению. С Ним я никогда не буду одинока, несчастлива и нелюбима. А со всеми, с кем я не могу быть рядом в этой жизни, обязательно буду с ними в жизни вечной.Надо всегда помнить о вечности и знать, что разлука с любым человеком -- это явление временное. Придёт твой час, и ты обязательно встретишься с ним где-то на Небе. Через два месяца после смерти мужа у меня родился мальчик, назвала Колей, чем очень угодила свекру. Он жил с нами, работал сторожем на колхозной ферме. Мне помогал всем, чем только мог. А я стала работать в селе почтальонкой. Очень уж уставала. Ещё бы: походи по такому длинному селу из дома в дом по всем трём улицам, да не с пустыми руками, а с полной сумкой различных газет и журналов. До десяти килограммов вес их доходил. Тяжело жить в селе без мужика. Но я не спилась и не загуляла, а всегда в поте лица работала. Весной мы со свекром сажали сорок соток огорода, выращивали картошку, а осенью несколько человек из Никольского арендовали железнодорожный вагон и везли картошку в Москву продавать. Я четыре осени подряд ездила в Москву с картошкой, дело нелёгкое и даже опасное, но накопила кой-каких деньжат -- избу новую сама без мужика на фундаменте поставила. Свекор был уже старый, немощный. Но тут сыночек подрос, стал мне помогать. Тридцать пять лет прошло, а дом мой до сих пор, как свечка, стоит, ничуть не покосился, любо-дорого поглядеть. Сына вырастила. И в 1975 году он женился на дочке моей подруги, тоже Нины. Сноха у меня хорошая, красивая и тоже работящая. Но не захотели молодые жить со мной в моём доме -- в город подались за длинным рублём. Осталась я с престарелым немощным свекром. А через два года и он помер. Мне много раз предлагали устроить личную жизнь. И мужики хозяйственные находились. Но только я всю жизнь храню верность своему любимому Степану. Я всегда помню о нём и о вечности. И на Страшном суде совесть моя перед Богом и Степаном будет чиста -- я ни разу не изменила Степану, не предала его. Я стремлюсь к тому, чтобы на этом Суде, где все увидят всех, и каждая твоя земная мысль будет известна Богу, мне не было стыдно перед Ним за свои поступки. Я счастливая бабушка и прабабушка. У меня два внука и две правнучки. Я их всех одинаково люблю, даже больше, чем единственного сына. По выходным они всегда ко мне приезжают. Всю жизнь я разводила животных: корову, телёнка, поросят и всякую другую живность. Только в последние годы их стало убыточно держать из-за высокой цены на корма и низкой закупочной цены мяса и молока. Магазины сейчас завалены откуда-то привезённым мясом и молоком: ешь -- не хочу! А своё выращивать стало не выгодно. Но я всё равно для себя и на семью сына каждый год, пока силы есть, выращиваю поросёнка и телёнка, не считая кур и гусей. А как хорошо жить со скотиной. Заботишься о животных, и душа твоя светлеет - чище и добрее становится. Не зря же наши деды и прадеды жили не в городах, а на земле и на протяжении всей жизни скотоводством занимались. И были здоровые и спокойные. Такой нервозности и раздражительности у них, наверное, не наблюдалось. Конечно, дело это хлопотное, но благородное. Помню, один год корова отелилась ночью под утро, аккурат, в крещенские морозы. Выхожу в хлев, гляжу, телёнок дрожит от холода -- вот- вот замёрзнет. Я скорее его домой, надеваю на него Колькин старый пиджак и застёгиваю на все пуговицы. А голову телёнка укутала шалью. Хвать, и корова лежит -- родильный парез. Я бегом в соседнее село к ветеринару. Он пришёл, корову вылечил, заходит домой и видит: телёнок в мужском пиджаке и голова повязана шалью. Он чуть со смеху не помер, говорит: «Пятьдесят лет прожил -- такое ни разу не видел». Мне потом и самой стало смешно. Не могу я жить без скота, тошно у меня на душе, если двор пустой. -- Но, ведь вам же, тяжело, -- говорю ей. -- Вы своё отработали, пора и отдохнуть. А детям и внукам сколько не дай -- им всё мало. -- Нет, не могу я так. Человек счастлив не тогда, когда получает, а тогда, когда отдаёт. Когда твои помыслы благи, сам Бог тебе помогает. А всё, что от тебя другие получают, Бог тебе возвращает сторицею, через других людей, через другие обстоятельства. Добро, сделанное тобой кому-либо, оно никуда не пропадает, оно рано или поздно, но тебе же и возвращается. И только в добродеянии и трудами своими по-настоящему может быть счастлив человек. А в лености, праздности, беззаботности нет счастья. Надо всегда трудиться. Смотрю я на Нину Григорьевну и думаю: вот такие, как она, трудяги, и кормили нас в 60-80-е годы прошлого столетия, хотя и не вдоволь, но натуральным мясом, молоком, картошкой и другой сельскохозяйственной продукцией. Это благодаря их трудам и заботам выращивались тысячи голов различного скота как на колхозных, совхозных фермах и комплексах, так и на личных подворьях. Они, эти неутомимые труженицы, работали не покладая рук и были счастливы трудом и заботами, выращиванием скота и огородной продукции. А нас сегодня отучают от этого. Нам уже проще пойти в магазин и купить готовое, где-то и кем-то выращенное мясо и молоко, напичканные всякими химикатами, нежели выращивать всё это самим, потому как стало невыгодным это выращивание. А вместе с этим и души наши стали черстветь: мы теперь вполне можем жить без скотины и огорода. Вот ведь как получается! Тридцать лет проработала Нина Григорьевна почтальонкой в селе Никольском. Пришло время и ей уходить на пенсию. И у неё наступила вторая молодость или время отдыхать. Надела она новое платье, чёрные резиновые сапоги, плюшевую жакетку, на голову завязала цветастую нарядную полушалку, много лет хранившуюся в сундуке, заперла избу на круглый висячий замок, наказала соседям доглядеть за скотом и подалась в Арзамас, с лёгкой душой человека, исполнившего до конца свой трудовой долг, оформлять пенсию. Какова же была её обида, когда узнала, что ей начислена самая минимальная пенсия, на которую даже в селе, имея свои продукты питания, не проживёшь. А кому пожалуешься? По закону всё правильно – зарплата была маленькая. Вот бы им, пишущим и принимающим такие законы о минимальных пенсиях, дать эти пенсии и заставить их жить на эти деньги, тогда бы они, наверное, поняли, какую пенсию минимальную надо давать. Но кто, из власть имущих, услышит твою обиду? Как выразишь свою душевную боль, кроме как молитвой к Богу? Помолилась она и успокоилась. После ухода на пенсию Нину Григорьевну стало тяготить одиночество. Особенно, это чувствовалось по вечерам и в зимние длинные ночи. В голову лезли всякие мысли, от которых она долго не засыпала. Привычный ритм её трудовой жизни нарушился. Она не знала, куда себя деть и чем ещё заняться, кроме ухода за домашними животными, с чем она справлялась легко и быстро. Одиночество преследовало её везде. -- Колька, говорю я сыну, оставь свою двухкомнатную квартиру в городе своему старшему сыну со снохой, а сам с женой переходи ко мне в родительский дом. И будем втроём жить. Дом большой, места всем хватит. Раньше, в былые времена, в одной избе по две три семьи жили, да детей у всех было по нескольку человек. А мы втроём и вовсе проживём. И сваха наша тоже не будет чувствовать себя одинокой. -- Нет, мать, -- отвечает он, -- не получится. А где мы будем работать? Это раньше, в 70-80-е годы, когда колхоз был, можно было вернуться. Тогда, как сама помнишь, у нас в колхозе работало до четырёхсот человек. Весной в поле выходило сорок разных тракторов, около тридцати грузовиков. На ферме было сорок доярок и телятниц. И всем здесь работы хватало. Будь то время, и мы бы здесь без дела не остались. Но сейчас время другое. Где теперь трактора, машины, фермы, коровы, лошади, животноводы и всё, что было раньше? Где всё это? Что осталось от того? Ничего! В селе два трактора у фермеров и ни одной коровы. И почти треть домов пустуют. Вымирает наше село... -- Да мы сами разведём скотину. -- Не прокормишь, мать. -- Но ведь раньше прокармливали? Раньше, когда в колхозе было почти две тысячи коров и телят и до девятисот голов овец, и больше ста лошадей, прокормить возле них две сотни голов частного скота, было нетрудно. И прокармливали. На всю эту колхозную ораву, каждый год в колхозе заготавливались тысячи тонн различных кормов. А мы все работали в колхозе и не заметно, понемногу, таскали колхозные корма и кормили свою скотину. Конечно, не всегда воровали – иногда и выписывали корма, всякое бывало, что и говорить? Но, худо-бедно, скотину держали. А на покупных кормах, как сама убеждаешься, выращивать скотину в теперешнее время нет никакой выгоды. Тут расчёт простой: чтобы вырастить свинью весом в сто килограммов, надо ей прокормить пятьдесят литров молока, пол тонны зернофуража, килограммов триста картофеля или свеклы и столько же зелёной травы. И получишь от неё всего-то шестьдесят килограммов чистого мяса. На рынке сегодня кило свинины стоит двести рублей. Твой доход составит двенадцать тысяч рублей. Отними от этой суммы стоимость купленного поросёнка – три тысячи рублей - и затраченных тобою кормов, и что осталось тебе? Пшик! -- Да свои корма будем выращивать и заготавливать. -- Не получится. Для этого нужна разнообразная техника, а у нас её нет. И стоит она очень дорого. И горючее дорогое. В итоге твои корма будут дороже пряников. -- Посадим огород, вырастим картошку и повезём в Москву, как раньше. -- Опять не получится. Почём твоя картошка сегодня у нас на рынке? Тридцать пять рублей? А в Москве она в магазинах отборная, привозная откуда-то, по двадцать! Вот и прикинь: кому нужна твоя картошка? -- Но ведь здесь, в Никольском, наши корни. Здесь могилы твоих дедушек, бабушек, всей нашей родни, отца твоего... Разве тебе они не дороги? Разве ты забыл уже их? Вспомни деда, который в тебе души не чаял и как он любил тебя! -- Помню, мать, и всё понимаю. Но ничего не могу поделать. И пусть мёртвые простят нас живых вечным прощением, мы не от чёрствости души и не от дурости такие жестокие, мы от условий нашей жизни стали такие. И ещё неизвестно, какая кончина постигнет нас, и какая память за нами будет. - Раньше тяжело было жить в деревне одной, без мужика, а сейчас ещё тяжелее стало, - говорит Нина Григорьевна. - Единственная моя надежда – жить вместе с сыном в своём доме, который мы с ним с такой любовью вместе строили - рухнула. Мой любимый и единственный сыночек, которого я растила и лелеяла, несмотря на все житейские трудности, теперь живёт в городе. Я на него не обижаюсь. У него там своя трёхкомнатная квартира. Он там работает на заводе рабочим - обеспечен, жизнью доволен. А я здесь в селе живу одна, и ждать мне уже больше нечего, кроме смерти. И это меня ещё больше приблизило к Богу, в надежде, что Бог меня уж точно не оставит, не предаст, не обманет…. В конце 90-х годов Нина Григорьевна взялась вместе с другими энтузиастами восстанавливать в селе Никольском церковь, которая была построена ещё в 1818 году из местного красного кирпича, имела высокую звонницу и видна была издалека всей округе. Но в 1937 году её закрыли и переоборудовали под склад и гараж. Ценности и иконы разграбили. А рядом с ней летнюю деревянную церковь приспособили под клуб. Но, святыня не вынесла такого надругательства над собой и в 1992 году летняя деревянная церковь сгорела дотла. Каждый день проходила Нина Григорьевна мимо разрушающейся каменной зимней церкви и с болью в душе смотрела она на поруганную святыню. Но вот пришло время, и власти разрешили её восстановить. По копейке собирали энтузиасты на восстановление. Кассу доверили только ей. Все знают, что Нина Чижкова голодная будет сидеть, но чужую копейку себе не присвоит. И в декабре 1999 года, к всеобщей радости сельчан, состоялось первое богослужение. Назначенный на приход священник отец Дмитрий Орлов взял Нину Григорьевну Чижкову алтарницей прислуживать ему в алтаре как женщину верующую и благочестивую, много лет уже не живущую с мужчиной. Отца Дмитрия, прослужившего в Никольской церкви четыре года, в октябре 2004 году сменил я. На первой службе я остался довольным не только слаженным пением местного церковного хора, но и алтарницей. Вижу, службу она знает хорошо, бойкая, юркая – везде успевает. Кадило подаёт, свечу выносит, записки и просфоры приносит – всё делает вовремя. Будучи по натуре щепетильным и ко всему придирчивым, я не нашёл повода упрекнуть её в неправильных действиях во время богослужения. Она всё делала так, как надо, с любовью и с благоговением. И это не было показухой. На протяжении всех трёх лет моего служения в Никольской церкви, Нина Григорьевна всегда выполняла свои обязанности в церкви с любовью и с трепетом. Я никогда не видел её сгорбившейся, унылой, сидящей без дела. И никогда не слышал, чтобы она пожаловалась на свою нелёгкую долю – прожить всю жизнь без мужа, одной вырастить сына, ухаживать за немощным свекром, построить дом, помочь восстановить разрушенный храм и сделать ещё много добрых дел на Земле. К моему приезду из города на очередное богослужение в алтаре всегда был порядок, печи в храме и церковной сторожке натоплены, ужин и обед приготовлены (завтрак я всегда пропускаю -- священники перед службой не завтракают, это для них считается страшным грехом). И это всё благодаря стараниям алтарницы Нины, как принято называть её в Никольском. - Богу нельзя служить напоказ. Богу надо служить душой и бескорыстно,- говорит она. – Тогда твоя душа очистится от всякой зависти, скверны и нечистоты. И ты получишь бодрость духа. И даже возраст твой не будет тебе помехой. Господь тебя укрепит и даст тебе силы. - А ведь, наверное, права она в своих утверждениях, - думал я. – Смотри, она на двенадцать лет старше меня, ей уже восьмой десяток пошёл, а столько в ней бодрости, энергии, оптимизма, желания жить, творить добрые дела, приносить людям радости. И после её слов, мне всегда становилось стыдно за себя, вечно сгорбленного, больного и немощного. Глядя на её трудолюбие, желание делать всё с любовью ради спасения своей души в Царствии Небесном, я тоже на какое-то время забывал свои болезни, старался распрямить спину и проводил очередную службу, как говорят, на одном дыхании, помня, сказанные ею слова: «Без трудов и подвигов, нельзя наследовать царствия Божия». Все три года, пока я служил в Никольском, Нина ни разу не подвела меня. Своим примером беззаветного служения Богу, она как бы вдохновляла меня и не давала мне,- человеку немощному,- впасть в уныние. Я убедился, что она, действительно, служит Богу душой, что даётся не каждому человеку. Вот такие женщины – бескорыстные, неутомимые труженицы - есть ещё в сёлах Российской глубинки. И одна из них -- алтарница храма в честь святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова, в далёком селе Никольском, что в тридцати километрах от города Арзамаса. Протоиерей Николай Коняшкин.

Побирушка Про неё нельзя было сказать, что она была нищенкой без роду, без пле-мени. Вся её семья – сын с невесткой, восемь их детей, её внуков – жили здесь же, в нашей деревне Кувай. Многие деревенские женщины остались после войны без мужей, сложивших свои головы в боях с фашистами. У каждой по трое, четверо, а то и пятеро детей остались без отцов. А этой семье повезло. Сын её вернулся с фронта на вид целым и не вредимым. Когда уходил воевать, в семье было пятеро детей. А вернулся, еще трое пацанов появились на свет. Семья большая. Одеть, обуть, накормить – о-го-го сколько всего нужно. Только вот беда – вернулся сын с фронта вроде бы цел и невредим, но с головой у него стало что-то не в порядке. Говорили, что это следствие тяжелой контузии. До войны её сын был отменным комбайнером, а теперь не могли поста-вить его на комбайн. Время от времени случались с ним припадки, тогда он терял сознание и падал, где придется. Поставили его на подсобные работы, а много ли на них заработаешь? Стал он все чаще прикладываться к рюмке. И вот, настало такое время – совсем перестал ходить на работу. Если не пьян, то сидит у дома на лавочке и наигрывает на балалайке. Тут же в пыли копошатся малые, голопузые дети его. Какие постарше, помогали матери в совхозном телятнике, где она работала. Жена его из сил выбивалась, работала в совхозе и дома, не покладая рук, а все же не могла одна прокормить всю семью. Семья впала в страшную нищету. Вот тут и пришлось матери дяди Васи (так звали сына), бабке Милованихе, как её все звали в деревне, пойти по деревням с протянутой рукой, просить милостыню «За Христа ради». До этого, случалось, бабка Милованиха часто заходила к нам. Сидела долго, вела нескончаемые разговоры с нашей матерью, тяжело вздыхала, а когда собиралась уходить, мать всегда давала ей что-нибудь из еды, хотя наша семья сама жила впроголодь. Бабка Милованиха горячо благодарила мать, на глазах её наворачивались слезы и крупными горошинами сбегали по морщинистым щекам. Она торопливо утирала их концом головного платка и уходила домой. Глядя на неё, я сама чуть не плакала от жалости к ней. Жалуясь матери на свое горькое житье-бытьё, бабка не раз говорила: «Пойду, Мотя, побирушничать. Стыдно, а что делать? Малые дети, как рахи-тичные, со вздутыми животами, старших ветром качает, как былинки в поле». Мать соглашалась: «Ну, дак что же, и иди, авось по лбу-то не стукнут за спрос». И пошла бабка Милованиха побирушничать. Она так втянулась в это за-нятие, что, бывало, по неделе не возвращалась домой. Но, когда возвращалась, первым делом заходила к нам. Если это было летом – вся грязная, пропыленная. Если зимой – озябшая, с красным обветренным лицом, с сизым носом и посиневшими губами. Приносила она целый мешок подаяний. Когда она вот так в первый раз заявилась к нам, мы рты пораскрывали. Мыслимо ли, целый мешок хлеба! Бабка села на лавку, устало привалилась к стенке, спросила у матери: «Водички теплой не найдется? Грязная я вся, умыться бы». У матери всегда стоял в печи огромный чугун с теплой водой. Она вынула его, дала бабке умыться. Умывшись, та развязала свой мешок, и перед нами появилось «богатство». Чего только не было в мешке: черствые краюхи черного и белого хлеба, какие-то крендели, лепешки, куски пирогов, булочки, которые на вид казались сдобными. Бабка радушно предлагала нам, детворе, выбрать что понравится. Нам нравилось всё. Хлеба в те времена мы вдоволь не ели. Да и какой это был хлеб? Наполовину с лебедой или отрубями. А тут, у бабки в мешке – настоящий хлеб! Глаза у нас разгорелись, хотелось забрать всё, но мать так на нас глянула, что мы решились взять по маленькому кусочку. Бабка, видя такое, сама вытащила из мешка несколько краюх черного хлеба и положила их на стол: «Пусть едят. Спаси Христос вас всех. Я помню добро и добром хочу отплатить!» Потом бабка похлебала горячей затирухи, предложенной матерью и отправилась к себе домой, ворча: «Целую неделю ходила, а на долго ли этого хватит? Эх-хе-хе, разви на такую ораву напасёся?» Если бабка возвращалась из своих походов зимой, она первым делом лезла на нашу широкую печь отогреваться. Долго отогревалась, крутясь, пере-ворачиваясь с боку на бок. А мы сгорали от любопытства увидеть – что там у бабки в мешке? Отогревшись, бабка спускалась с печи, одаривала нас своими гостинцами и только тогда уходила к себе домой. В нашей деревне бабка Милованиха не ходила по дворам. И без этого, каждый, чем мог, помогал этой семье. После трех лет таких странствий бабка стала сдавать. Годков ей было далеко за семьдесят. Стали отказывать ноги, резко ухудшилось зрение. Но она всё равно продолжала ходить на промысел. После каждого похода, она не только отогревалась у нас душой и телом, но и рассказывала много интересного. Где была, как там живут люди, где лучше подают, а где гонят в шею. Особенно бабка возмущалась немцами, что жили в Сузанове, в восьми километрах от Кувая. Там бабка была всего один раз и больше туда не ходила. Говорила, что немки при виде её, брезгливо морщились и захлопывали дверь перед самым носом. Хвалила Хуторских, Ягоднинских и Васильевских жителей. Там жил народ, в большинстве своем, сердобольный, жалостливый. Не только подадут что-нибудь, но нередко и накормят, дадут обогреться, отдохнуть. Редко в каком доме дадут от ворот поворот. Про Мрясовских говорила с особой теплотой. В Мрясово жили в основ-ном казахи. У тех всегда было мясо, хоть зимой, хоть летом. Деревня стояла на отшибе от больших дорог, окруженная высокими холмами. Там, среди этих холмов, они держали свой скот. Кроме овец, которых у них было великое множество, они еще выращивали коней на мясо. Никто чужой туда не совался, можно было держать скота столько, сколько хочешь. Кто там будет его искать и подсчитывать в этих, затерянных среди холмов, долинах? В Мрясове бабку всегда кормили горячим варевом, а на дорогу клали ей в мешок изрядный кусок вареного мяса. Бабке Милованихе перевалило за восемьдесят лет, когда с ней случилось несчастье. Возвращалась она однажды зимой домой из дальней деревни. Как раз метель разгулялась. Глаза видели плохо. Шла по обочине грейдера от вешки до вешки, и на свою беду не увидела машины, которая двигалась ей навстречу, пробиваясь сквозь метель. То ли шофер поздно заметил бабку, то ли машину повело на дороге, а только ударилась она виском об угол борта машины и упала, как подкошенная. Шофер еле втащил бабку в кабину, уж больно она грузная была, и погнал в больницу. Довез ее еще живую, но в больнице она, через несколько часов, умерла, не приходя в сознание. Доктор, который делал вскрытие, говорил потом, что могла бы бабка еще жить и жить. Сердце и все другие органы у неё были здоровее, чем у молодых. Хоронили бабку Милованиху на нашем деревенском кладбище. Посуда-чили, поохали над её безвременной кончиной, да и забыли вскорости. Своих дел, своих бед хватало в каждой семье. Может быть, сын и внуки сожалели о ней, как ни говори, а спасала она их от голодной смерти. В нашей семье бабку вспоминали добрым словом часто. Мы долго пом-нили её немудреные гостинцы, которыми она одаривала нас по своей доброте душевной. Александра Чернышева Если Вы хотите опубликовать свои воспоминания или рассказы о жизни в деревне в группе "Исконно уральский говор",отправьте письмо на электронную почту: isckonno@yandex.ru В письме немного расскажите о себе.Присылайте так же интересные фото , и они будут опубликованы в нашей группе.Удивите читателя, порадуйте его! И искренние чувства читателя, которые он испытает от того, что прочитал ваш рассказ, и будут самым большим гонораром за ваш труд.С огромным уважением к вашему труду писателя. https://yasobe.ru/na/podderzhka_gruppy_iskonno_uralskii_govor

УЗКОКОЛЕЙКА Узкоколеечной дороги мир иной... Скрипят и прыгают вагончики нещадно. В углу позванивает крышкой бак с водой И в окна веет утренней прохладой. Не надо в кассе очередь стоять, Не надо целоваться на прощанье, Но сердце будет так же замирать, Поверив поезду в большие расстоянья. Шагну с перрончика дощатого в вагон. Гора вещей мне не раздавит плечи. Дорога, окруженная тайгой, Потянется зигзагами навстречу. Здесь можно двери в тамбуре открыть И ехать, на подножку свесив ноги, И сигарету медленно курить, И петь себе про дальние дороги. Всего-то два вагона - весь состав. Рабочий люд уселся на скамейках В резиновых скрипучих сапогах - Всегдашний пассажир узкоколейки. А остановка будет у сосны, Потом у старой гати, у болота. И вот уже вагончики пусты, И день деньской стоять им одиноко. А мы, свершив свои нехитрые дела, Полдня у насыпи прождем обратный поезд. Неловкостью лесная тишина Покажется нам в этот час, быть может. И разговоры общие вести Придется, чтоб молчанье ненароком Нам не сказало, боже упаси, Гораздо больше, чем досужая сорока. Владимир Никифоров

"Озеро, где живет аждаха" Три названия одного озера: "Банное озеро", "Мауыззы", "Якты-куль". "Пожалуй, я живой свидетель вымысла о происхождении топонима «Банное озеро». Автор «легенды» — наш сосед Хайритдин апа Карагужин. Это он впервые поведал магнитогорским школьникам «легенду» о том, что озеро называется Банным потому, что «Пугачев, следуя из станицы Магнитной в Белорецк, устроил тут своему войску помывку — «баню». Предания нашего рода происхождение топонима объясняли иначе, а тоща в моей детской голове возник вопрос: почему же пугачевцы не купались в других озерах, расположенных рядом — Сабакты и Карабалыкты, где и вода теплее, и дно пологое, а вы¬брали Мауыззы, где вода всегда холод¬нее, а дно уходит вглубь от самого берега? Я спросил у отца. Отец улыбнулся: «Твой Хайритдин апа опять все выдумал. Пугачев-то шел не из Магнитной в Белорецк, а как раз в обратном направлении — из Белорецка в Магнитную. Недалеко от Улянды у него был бой с правительственным отрядом, выступившим навстречу Пугачеву из Магнитной крепости. Южнее озера, за горкой, которую с тех пор называют Эрезив тубехе, стоял его резерв — «эрезив». Пугачев, как взял Магнитную, через Верхнеуральск, Троицк ушел в Челябинск — а у нас он и не был. Да и происходило это ранней весной, когда на Мауыззы ещё лед лежит: кому бы в голову пришло в озере купаться...» Все, что тогда, в пятидесятых годах, сказал мне отец, он знал только из уст¬ной истории нашего рода. И я имел возможность убедиться в достоверности этих сведений, прочитав замечательные труды И. М. Гвоздиковой. Итак, Пугачев наступал на Магнитную в первых числах мая. Отойдя всего на один день пути от Белорецкого завода, где войско стояло почти целый месяц, пугачевцы якобы начали строить на озере многочисленные бани... Зачем им это? С рождения я слышал только одно название озера — Мауыззы. Это название мог объяснить каждый наш деревенский: в переводе с казахского оно означает «аждахалы», т. е. озеро, в ко¬тором есть аждаха. До сих пор не знаю: «аждаха» — то ли дракон, то ли змея гигантских размеров. Это чудовище, по преданию, могло проглотить целиком не только человека, но даже и корову или лошадь, могло принимать человеческий облик, а было ли оно способ¬но летать — никогда не слышал. Думаю, что миф про «нашего» аждаху, который я слышал от моей бабушки, ма¬тери отца, будет интересен не только фольклористам. «Сдин-егет однажды на озере встретил очень красивую девушку. Она сидела на Ой-таше («дом-камень», на юго- востоке озера) и расчесывала свои длинные волосы. Выступающая в озеро часть еще называется Кыз ултырган таш — «камень, на котором сидела девушка». Егет влюбился в нее, девушка ответила взаимностью, егет привез её к себе до¬мой и женился на ней. Но с этого дня в род егета пришла беда: стали исчезать люди и скот, внезапно и бесследно. Никто никого и ничего не видит, следы не остаются — похититель неведом. Все в страхе, только молодая жена егета ни о чем не беспокоится. Обратился егет к аулии (мудрецу), рассказал о внезапно обрушившейся напасти, попросил совета. Аулия велел егету незаметно от молодой жены круто посолить вечерний аш (пищу) и не оставить в доме ни капли воды. «Ночью только притворись спящим, а сам не спи — и ты все увидишь своими глазами. Запомни: саблю в ножны не вкладывай! Только отрубив голову аждахе, избавишь свой род от беды». Егет сделал то, что велел мудрец. Ночью только притворился спящим, а у самого ушки на макушке. В самую полночь наевшаяся пересоленной пищи молодая жена тихо встает, ищет воду напиться, а куняки (ведра) все пустые. Не найдя воды в доме, красавица идет к колодцу, а егет крадется за ней, наблюдает. Вот его жена наклоняется, чтобы напиться прямо из колодца. Вдруг егет видит: это вовсе не девушка-красавица, а аждаха! Спустив голову в колодец, воду пьет аждаха! Длинный змеиный хвост до дома егета тянется. Вот, оказывается, кто проглотил сородичей егета и столько скота! Тут бы пришел конец аждахе, отрубил бы егет ей голову, если бы он в полной мере слушался старших и все делал точно так, как ему говорили. А егет-то забыл предостережение аулии! Рванул он саблю из ножен, рубанул, но поздно: услышав звон вынимаемой сабли, аждаха отпрянула, и егет не отрубил ей голову, а только сильно поранил. Раненая аждаха кинулась к озеру, не переменив облик, в образе очень большой змеи, и нырнула в пучину. Егет только видел, какая аждаха большая: голова, наверное, уже середины озера достигла, а хвост еще на суше, все сползает в воду. Больше аждаха не показывалась людям, но она в озере и опасна. Пойдете купаться в Мауыззы, аслан ("ни в коем случае" — диалект.) не заплывайте далеко — аждаха может утянуть на дно. Чтобы не вредила людям, аждаху хочет забрать то ли Гайса — го-ляйгоссалям, то ли сам Хозай Тагеле (Господь Бог). Видите, гроза все вокруг озера кружится: это ОН за аждахой пришел, но никак пока не может забрать». Действительно, в грозу создавалось впечатление, будто гром гремел и молнии сверкали именно вокруг озера. Но так казалось, наверное, потому, что дальний горизонт из нашей деревни открывался только в сторону озера Мауыззы, а со всех других сторон были горы. Надо признаться, что слово «мауыз» занимало меня давно. Долго я искал его и не находил даже в словарях. А в студенческие годы парни- казахи, с которыми жил в одной комнате, назвали мне похожее слово — «жалмауыз». По их словам, оно тоже означает сказочное чудище, живоглота. Вспомнив о подобном слове у башкир — «ялмауыз», я решил, что наше озеро, возможно, первоначально называли Ялмауыззы, а потом в разговорной речи первый слог потерялся: «Мауыззы» произносится легче. Поделился я своим открытием с народным поэтом Башкортостана Кадимом Аралбаем, который в свое время проделал гигантскую «полевую» работу по сбору материалов по шэжэре — родословной — башкир южных районов Башкортостана. Часть его исследований ныне известна как книга «Шэжэре Мамбетова рода». Естественно, что поэт гораздо лучше меня знал лексику местных жителей и сказал, что у башкир усергенского рода есть такое слово «мауыз», означающее «обжора», «ненасытный». И в подтверждение достал из своей библиотеки книгу нашего земляка, доктора филологических наук Зиннура Нургалина. Так я узнал, что стучался в уже открытые ворота. Происхождение же русского на-звания в нашем роду связывают с одной трагической историей. На юго-западном берегу озера жил некий Сыуашбай, будто бы специально поселенный после Пугачевского восстания возле башкир. Они терпели-терпели доносчика, но однажды подкараулили его, когда он подплыл к берегу после рыбалки, и убили. У доносчика был перстень-печатка, по которому казаки узнавали его и везде пропускали. Увидев башкир, Сыуашбай понял, в чем дело, снял и забросил перстень далеко в озеро: «Пусть не попадет в ваши руки!» Чтобы скрыть следы, убийцы положили труп в баню и сожгли вместе с баней. Однако скрыть убийство не вышло: сын Сыуашбая, ушедший в лес за дровами, все видел. Поехал он в Магнитную крепость и привел карательный отряд. Казаки встали на развилке дорог у южного мыса хребта Аркырыгыр («поперечная гора, хребет»), перекрыв пути возможного бегства башкир в горы Кыркты. На лесопилке, куда наши прадеды в паводок по ручью сплавляли лес, заготовленный зимой на склонах ущелья Айыу-талаган («медведь ограбил»), каратели допросили распускавших бревна башкир. Но те не знали убийц. Тогда, «для настоящего розыску», каратели потребовали заложника. В заложники деревня определила Ишмухамета: «Иди ты, детей у тебя нет, плакать по тебе некому». Ишмухамета в быту называли «Ишекей», ему было двадцать восемь лет, он был женат, но собственных детей у него не было. Каратели посадили Ишекея верхом на сук большой лиственницы, стали допрашивать. Избивали, к ногам подвешивали тяжелые сырые доски из лесопилки. «Кто убил Сыуашбая?» Ишекей отрицал убийство: «Мы не убил» (я сохранил ломаный русский язык предания). «Чья кровь в лодке?» — Ишекей отвечал: «Наверно, рыба кровь: Сыуашбай рыба ловил». «Если не убили вы, то как умер Сыуашбай?» Ишекей твердил одно: «Банный топил, банный горел, Сыуашбай горел». Не получая нужных ответов, каратели подвешивали к ногам Ишекея все больше досок, били и, в конце концов, замучили до смерти. Отомстив смертью за смерть, каратели уехали. С этого случая и пошло у русских: «озеро, где была та «банная» история», «банное» озеро. Со временем этот «обиходный» отличительный признак озера (а озер в нашем краю десятка полтора) превратился в его русское название. До описанного события, как видно из старых карт, русские называли озеро «Маузлу» (1802 год), «Мауызды» (1825 год). А лиственницу, на суку которой принял смерть Ишмухамет, башкиры стали называть «Ишекей аттанган карагас» — «лиственница, на которой Ишекей сидел верхом». Позже слово «карагас» выпало, а «Ишекей аттанган» стало названием поляны, где была лесопилка. К тридцатым годам прошлого века, когда брат-близнец моего деда Уйылдан апа показывал это место моему отцу (живой пример передачи истории рода от поколения к поколению!), от той лиственницы оставался только пень. Я рассказал эту историю так, как она сохранилась в памяти нашего рода, и предостерегаю от разжигания вражды в наше время. Предки нам неподсудны, вся их жизнь — теперь наша общая история. Конфликт башкир с Сыуашбаем, я думаю, вряд ли имел отношение к отголоскам Пугачевского восстания, после которого прошло тогда уже больше полувека. Сегодня, когда у меня в руках восстановленное моим отцом шэжэре нашего рода, я могу почти точно назвать год события. Ишмухамет Султангалин был старшим братом моего прапрадеда Баймухамета, родился он, согласно ревизским сказкам, в 1806 году, плюс его возраст к моменту события — 28 лет, получается 1834 год. Убийство Сыуашбая, скорее всего, было связано с конфликтом между богатыми землевладельцами нашей деревни и казаками-переселенцами из Курской губернии из-за самых плодородных пашен. Примерно в эти годы на «смело захваченных», как гордо заявляли сами переселенцы, башкирских полях был заложен форпост Смелый, поэтому казаки и называли новое село Смеловским, наряду с более распространенным названием Курск. Владельцы земли сопротивлялись. В нашем шэжэре упоминается, что старшина Динмухамет Мухаметрахимов (1800 г. р.) пытался воспрепятствовать наглому захвату: «так пнул ногой, что цепь землемера на куски разлетелась»... Вскоре вышел царский указ, фактически узаконивший самовольный захват башкирских земель. Вполне возможно, что именно богатые землевладельцы нашей деревни стояли за убийством осведомителя казаков, в отместку за свои потерянные земли. На такую мысль наталкивает то, что в заложники был отдан Ишекей из самого бедного рода Каралар, а не кто-нибудь из рода хозяев земель. Под смертными пытками он не назвал убийц, потому что просто не мог знать, кто и за что убил Сыуашбая. По этой же причине не сохранились подробности и в предании караларцев — как, например, в предании о топониме «Урыс кыуышы» («Ущелье русского»). С Сыуашбаем безземельные охотники и рыбаки уживались вполне мирно, на своем родовом озере караларцы сами отвели ему места для установки сетей. Большой участок берега, от санатория до места вытекания речки Мусык, которую теперь обозначают как Янгелька, называется «Сыуашбай биляне» — «владения Сыуашбая». .Эту историю долгое время предпочитают не вспоминать, но, я уверен, именно ей обязан своим происхождением топоним «Банное озеро». Третье название озера — «Якты- Куль» — совсем новое. Со строительством Магнитки на озере были построены два дома отдыха для металлургов, которые в народе называли «Большой дом отдыха» — на месте нынешнего санатория, и «Малый дом отдыха» — на месте «Юбилейного». Первый официально назывался «Дом отдыха «Банное озеро». Когда этот дом отдыха преобразовали в санаторий, название показалось неблагозвучным и появилось новое — санаторий «Якты-Куль». Насколько я помню, это название предложил главный врач санатория. Вода в Мауыззы действительно очень прозрачная, это известно давно. Отдыхающие бросали с лодок монетки, и видно было, как они падают до самого дна. Связь названия «Банное» с пугачевскими банями весьма сомнительна ещё и потому, что Екатерина II специальным указом запретила любое упоминание всего, что было связано с восстанием Пугачева. Примеры тому — река Яик, крепость Верхояицкая, яицкие казаки, переименованные в Урал, Верхнеуральск, уральские (казаки). Запрет действовал до самой Октябрьской революции: в Башкирии даже наказывали за исполнение песен Салавата Юлаева. А в картах середины XIX века озеро Мауыззы уже обозначено как «озеро Банное». " Автор статьи: Ильдар Гильманов