Молитва об усопшей маме
Господи, Иисусе Христе, Боже наш! Ты сирых хранитель, скорбящих прибежище и плачущих утешитель.
Прибегаю к тебе аз, сирый, стеня и плача, и молюся Тебе: услыши моление мое и не отврати лица Твоего от воздыханий сердца моего и от слез очей моих. Молюся Тебе, милосердый Господи, утоли скорбь мою о разлучении с родившей и воспитавшей мя материю моею, (имя) – , душу же ея, яко отшедшую к Тебе с истинною верою в Тя и с твердою надеждою на Твое человеколюбие и милость, приими в Царство Твое Небесное.
Преклоняюсь пред Твоею святою волею, еюже отъята бысть у мене, и прошу Тя, не отыми точию от нея милости и благосердия Твоего. Вем, Господи, яко Ты Судия мира сего, грехи и нечестия отцев наказуеши в детях, внуках и правнуках даже до третьяго и четвертого рода: но и милуеши отцев за молитвы и добродетели чад их, внуков и правнуков. С сокрушением и умилением сердца молю Тя, милостивый Судие, не наказуй вечным наказанием усопшую незабвенную для мене рабу Твою, матерь мою (имя), но отпусти ей вся согрешения ея вольная и невольная, словом и делом, ведением и неведением сотворенная ею в житии ея зде на земле, и по милосердию и человеколюбию Твоему, молитв ради Пречистыя Богородицы и всех святых, помилуй ю и вечныя муки избави.
Ты, милосердый Отче отцев и чад! Даруй мне, во вся дни жизни моея, до последняго издыхания моего, не преставати памятовати о усопшей матери моея в молитвах своих, и умоляти Тя, праведнаго Судию, да вчиниши ю в месте светле, в месте прохладне и в месте покойне, со всеми святыми, отнюду же отбеже всяка болезнь, печаль и воздыхание.
Милостиве Господи! Приими днесь о рабе Твоей Твоей (имя) теплую молитву мою сию и воздай ей воздаянием Твоим за труды и попечения воспитания моего в вере и христианском благочестии, яко научившей мя первее всего ведети Тя, своего Господа, в благоговении молитися Тебе, на Тебе Единаго уповати в бедах, скорбех и болезнех и хранити заповеди Твоя; за благопопечение ея о моем духовном преуспеянии, за тепле приносимыя ею о мне моления пред Тобою и за все дары, ею испрошенные мне от Тебе, воздай ей Своею милостию, Своими небесными благами и радостями в вечном Царствии Твоем.
Ты бо еси Бог милостей и щедрот и человеколюбия, Ты покой и радость верных рабов Твоих, и Тебе славу возсылаем со Отцем и Святым Духом, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.
ПОСЛЕ ПРИЧАСТИЯ ОНКО-БОЛЬНЫЕ ИСЦЕЛЯЮТСЯ ОТ РАКА, но все-равно в храм - ни ногой!… - Рассказ «Чудеса» батюшки Александра Дьяченко
«Чудеса»
То, что Причастие поднимает человека с одра, в этом нет сомнений вообще!
И как чудо такие примеры в рассказах вообще не выделяю… Чудом же для меня в этих историях является реакция человека на чудо исцеления… Тебя из могилы достали, а ты всё равно не веришь Богу. Вот где чудеса!
Иерей Александр Дьяченко
***
Тетя Валя, моя бывшая соседка, всякий раз как ложилась в больничку, так и звала меня её причащать. Сама она в храм не ходила, не могла выстоять службу. Однажды, она, уже, будучи в зрелом возрасте, пришла в храм и простояла всю службу, не сходя с места. Подошвы ног у неё потом горели, и после этого она не смогла себя заставить ещё хотя бы раз придти на службу.
«Разве можно объять необъятное»? Спрашивал я её тогда. В Церкви нельзя на «забег», рассчитанный длиной в целую жизнь, выбегать как на стометровку. Как и нельзя с ходу наскоком постичь Бога нашим поврежденным сердцем, и судить о Церкви пораженным страстями умом...
В больницу, считала тетя Валя, батюшка уже сам обязан идти. Каждый год тяжелейший бронхит укладывал её на больничную койку, и всякий раз, только причащаясь Святых Христовых Таин, она возвращалась к жизни. Так было несколько лет подряд, раза 3-4 точно, а в итоге подвело сердечко, прямо на Благовещение...
В одно из таких посещений захватил с собой лишнюю частичку запасных даров. Спрашиваю медсестру: «Нет ли у вас кого-нибудь безнадёжно больного, но только, чтобы в разуме был человек»? Думаю: «Всё равно мне потом его отпевать, может, кого и подготовить получится».
С этим делом у нас в больнице плохо, не хотят люди уходить из жизни по-христиански. Откладывают исповедь и причастие на такое "потом", что мне остаётся только руками разводить. Боятся батюшку пригласить, примета, мол, плохая. Если пригласишь, - помрёшь, а без него, так может и выкарабкаешься, а с попом - ты уже точно не жилец на этом свете!
Иногда слышишь, отказ причащаться мотивируется тем, что брезгуем, мол, с одной ложечки. Старенькая бабушка, годов за 80, болеет онкологией, страдает от водянки, разлагается уже при жизни. «Мать, давай батюшку пригласим, покаяться тебе нужно, святыню принять». «Нет», отвечает, «брезгую я, из одной ложки». А то, что это тобой нужно брезговать, до ума человека не доходит.
Провели меня в палату. В ней отдельно, чтобы видимо, не смущать других больных, тихо умирал человек. Женщина. Звали её, помню, Нина. Взгляд безучастный ко всему, голос еле слышен. Сестра говорит мне: «У неё пролежни уже до костей». Я потом видел их, Нина сама мне показывала. Сзади от копчика до поясницы, и на пятках, словно полосы из широкого офицерского ремня. Поскольку человек угасал, то ничего у неё не было развлекающего: ни газет, ни книжек, ни телевизора не было, не было и обычных в таких местах маленьких иконочек на тумбочке.
Я спросил разрешения присесть рядом и спросил Нину: «Вы верите в Христа»? Она сказала, что много слышала о Нём, но конкретно не знает. Я рассказывал ей о Христе, о Его любви к человеку, о Церкви, которую Он основал, и за которую умер. Она внимательно слушала меня, и когда я спросил её, не хочет ли она принять Святое Причастие (а тянуть с предложением было нельзя, никто не знал: доживёт ли она до завтрашнего дня?), - Нина согласилась. Она действительно принесла покаяние (как смогла, конечно) и причастилась. Перед причастием я предупредил её, что Бог волен оставить её на земле, но она должна обещать Ему, что оставшаяся часть её жизни пройдёт в храме. Нина обещала, если выживет, то будет жить совсем другой жизнью, и заплакала...
Потом я приходил к ней ещё раз, принес Евангелие. Когда вошёл в палату, то увидел Нину стоящей у окна. Удивительно, но после Причастия её состояние совершенным образом изменилось. Она внезапно и резко пошло на поправку, ей осталось только удалить пролежни и выписаться домой. Наши медики не могли объяснить причину столь непонятного выздоровления фактически обречённого на смерть человека. На их глазах произошло настоящее чудо.
С тех пор я встречал Нину несколько раз в посёлке, и ни разу в храме... Я напоминал ей о её обещании перед Причастием, но она всякий раз находила причину, почему она до сих пор не нашла времени даже просто зайти в храм. Почти год она докладывала мне о своих успехах на даче: «У меня трое мужиков, батюшка, мне их всех кормить нужно, вот и тружусь, не покладая рук»!
Где бы не происходила наша встреча, Нина всегда бурно приветствовала меня. Обнимала и целовала у всех на виду, что, понятное дело, было неправильно (так приветствовать священника), но я не показывал виду, - для того, чтобы напомнить о её словах, данных Богу на смертном одре.
«Неужели ты не понимаешь, что если не исполнишь своё обещание, то умрешь»?
Нина на мои слова всегда как-то легко отшучивалась, пока, уже поздней осенью, после окончания всех сельхоз работ, она не сказала мне жестко и определенно:
«Я никогда не приду к тебе в храм. Неужели ты этого до сих пор не понял? Я не верю, ни тебе, ни в твоего Христа»!
Не знаю, как сейчас живёт Нина, и живёт ли она вообще. Но я больше не встречал её в поселке. Никогда больше после тех слов не встречал...
* * *
А недавно друзья привезли в храм одну мою старую знакомую, назову её Надеждой. Мы пересекались с ней года три назад...
Надежда по-человечески очень несчастна. В своё время болезнь истончила её кости, и практически каждое падение приводило к какому-нибудь перелому. А потом ещё и онкология, в довершении всех её бед. Муж её к этому времени уже умер, детей не нажили, да и родственников практически никого не осталось. Надежда была обречена на одинокую и мучительную кончину, если бы на её пути не появился гастарбайтер из Узбекистана по имени Камил.
Не понимаю, что могло привлечь Камила в Надежде, но сам он, будучи человеком немолодым и одиноким, взял на себя заботу об этой женщине.
Камила я знал хорошо, он целый сезон отработал у нас на ремонте колокольни. И не видел я в нём тогда тех качеств, о которых узнал потом. Так вот, именно Камил заявил Надежде о необходимости пригласить к ней на дом «отца», так меня называли наши строители узбеки.
«Отец помолится, и тебе станет легче», - убеждал он Надежду. - «Нужно молиться, Надя. Я буду молить Аллаха, а ты молись Христу, и Он тебе обязательно поможет»!
Надежда мне потом рассказывала, как Камил убеждал её начать молиться, и как ей было трудно преодолеть своё неверие и решиться на разговор со священником. Прежде она никому и ни во что не верила, зализывала в одиночестве свои раны и готовилась умирать. Всё в её жизни было жёстко и определённо, а тут какая-то ирреальность...
Друзья привезли меня в дом к Надежде. Она знала, что я буду предлагать ей принять Причастие, а для этого ей нужно было, хотя бы, не курить с утра, но она, конечно же, выкурила пару сигарет. Помню, как суетился Камил, как он был рад принимать «отца» в качестве гостя в своём доме. Надежда лежала в постели с переломанной на то время ногой.
На удивление легко мы нашли с ней общий язык. Она всю жизнь работала простым маляром на стройках, а я десять лет рабочим - на железной дороге. Это обстоятельство нас, наверно, и сблизило. Она думала, увидит перед собой что-то из другого мира, а пришел такой же работяга, как и она сама, и нам было о чём поговорить!
Я рассказывал ей о Христе и Его страданиях, а она мне о своих болячках и болях. В конце концов, я услышал от неё то, чего ждал. Она сказала, что хотела бы верить Христу, и, наверное, даже бы стала христианкой, но не судьба. «Надежда», ответил я ей тогда, «если ты действительно Ему поверишь, то Он может сохранить тебе жизнь и поставить на ноги. Но потом, ты уже не выйдешь из храма. Если ты на это твёрдо решишься, всё так и произойдёт». И она обещала...
Удивительное дело, но думаю, что по вере мусульманина-гастарбайтера, Надежда исцелилась. Её кости, словно цементным раствором, налились, нога немедленно срослась, и женщина впервые за несколько лет вышла из дома без костылей. Дальше - больше: её сняли с учёта, как онкобольную. Она ходила по городу, делала визиты друзьям, но так и не нашла времени приехать в наш храм, и даже больше. Прошло больше года, а она ни разу не зашла в храм, что стоит рядом с её домом. Чудеса...
Чем можно объяснить такую неблагодарность тому, Кто только-что, так волшебно - дал тебе ещё по-жить на нашей земле? Понятное дело, не для смотрения телевизора с его безконечными сериалами, и прочей ерунды, а на покаяние!
Я знал по опыту, что её болезнь вернётся. И вновь больничная койка, кучи лекарств, спасибо, что хоть Камил не оставляет, вот уже 10 лет живут вместе.
И вот на первой неделе Великого Поста её привезли к нам на службу. Снова мы разговаривали с Надеждой о грехе, снова готовил её к Причастию. Она знала, что будет причащаться, знала, что ей нужно, ну хотя бы утром воздержаться от курения, но она, конечно же, накурилась, как я с сожалением и предполагал. Тем не менее, я допустил её к Причастию, потому что, может больше у неё и не будет такой возможности - побывать в храме. Причащал и думал, а вдруг Господь даст ей ещё один шанс? Кто знает, но я в этом почему-то сомневаюсь...
Священник Александр Дьяченко
🌛✨Христос явился нашему бойцу
Про чудо на войне рассказал фронтовой священник Тимофей Остаев (батюшка из Алании):
Прибыли в очередное подразделение находящееся на передовой, как всегда сосредоточенные бойцы , лица уставшие, но удивительно сияюшие светом . Помолившись и благословив , передав иконы , молитвословы и стяги со Спасом Нерукотворным, передвигаемся и заодно беседуем с бойцами. В какой-то момент подходит один боец и говорит: «Батюшка, а я молюсь, даже знаю молитву солдатскую». Я ему ответил: «Интересно, расскажи какую?».
Солдат: «Вы знаете, когда штурмовали н.п. N.. и отдыхали в блиндаже, мне явился Христос. Он улыбнулся мне, обнял и напоил из сияющий чаши! Я проснулся, но мне так было тепло и радостно, что я написал стихотворение «Солдатская Молитва».
«Виноградарь небесных лоз,
Вышних пажитей Агроном -
Мне сегодня приснился Христос,
Он поил меня чудным вином!
И, казалось земля в блиндаже
Не столь жёсткою и сырой.
Он надежду давал душе!
Он рассудку дарил покой!
На солдатском шевроне Спас,
От окопной свечи тепло...
Боже Святый - помилуй нас!
Всех участников СВО!»
Зовут этого воина - Антоний. Сколько удивительных людей встречается на войне. Бог здесь, в окопах!
С любовью о Христе Иисусе, отец Тимофей.
Талисман года: Ты тоже повёлся на «год Огненной Лошади»? Тебя разводят. Смотри, как тебя ловят
Поговорим о главном за день. А ты тоже собрался отмечать год Огненной Лошади? Кругом советы астрологов, как правильно провести год Красной Лошади. Какие-то суеверия: что нужно сделать в новогоднюю ночь, чего делать нельзя. Подарки. Все друг другу дарят коней, подковы и надеются, что это принесёт счастье.
Но страшная правда в том, что это счастья никакого не принесёт. Наоборот — только пустоту и разочарование.
Каждый год имеет своего, в кавычках, «талисмана-покровителя». И всё это рассчитано на деньги, чтобы продавцы побольше заработали.
Восточные календари свалились на нас не так давно. В девяностые годы резко начали дарить друг другу символы года.
Такие подарки православным людям дарить категорически нельзя. Потому что это отношение к лошади или змее как к идолу.
У нас не год Огненной Лошади. У нас год Иисуса Христа. Из года в год он один и тот же.
Ты думаешь, сам принимаешь решение? Открою секрет: астрологию с успехом используют, чтобы манипулировать сознанием целого народа.
Свобода от этого — только во Христе. Нельзя служить Огненной Лошади и Иисусу Христу.
А нужно просить Господа, чтобы Он в этом году поднял нас и сделал людьми.
А такое возможно только во Христе. А никак не с Огненной Лошадью.
Источник канал Спас.
https://ok.ru/video/10949739285067
🌿 ЕСЛИ В ВАШЕЙ ЖИЗНИ ВСЁ РУШИТСЯ, ВСПОМНИТЕ ЭТОТ СОВЕТ святителя Луки (Войно-Ясенецкого)
Иногда кажется, что всё вокруг рушится…
Вы старались, строили, молились, надеялись — и вдруг одно событие перечёркивает всё. Потеря, предательство, увольнение, болезнь…
Что делать, когда сердце плачет, а душа в смятении?
📖 Святитель Лука говорил:
«Не отчаивайтесь! Всё, что происходит с нами — или по воле Божией, или по Его попущению. И если мы не понимаем сейчас — поймём потом».
РАЗРУШЕНИЕ — ЭТО НЕ КОНЕЦ. ЭТО — НАЧАЛО.
Когда рушится старое, Господь готовит место для НОВОГО. Именно в такие моменты мы сдаём самый трудный экзамен — на ВЕРУ, СМИРЕНИЕ и НАСТОЯЩУЮ ЛЮБОВЬ.
Что можно сделать, когда всё идёт не так?
🔹 Сохраняйте то, что действительно важно.
Но не цепляйтесь за то, что уже уходит. Если кто-то от вас ушёл — не удерживайте силой. Молитесь за него. Прощайте. И стройте свою жизнь заново — с Богом.
🔹 Если потеряли работу — ищите, где вы нужнее.
Может быть, Господь просто убирает то, что мешало вашему росту. Не бойтесь перемен. Именно они открывают путь к ПРОМЫСЛУ БОЖИЕМУ.
🔹 Если не везёт во всех сферах — остановитесь.
Может, это знак, что пора пересмотреть свою жизнь. Исповедуйтесь. Помолитесь. Попросите у Бога мудрости и терпения. Он слышит. ВСЕГДА. 🙏
💬 Бывает, что мы просим Бога о чём-то, а Он сначала разрушает всё вокруг…
Но только чтобы построить нечто ЛУЧШЕЕ.
Не сразу, не по-нашему, но — ПО-ЕГО ЛЮБЯЩЕЙ ВОЛЕ.
🌿 Не отчаивайтесь. Даже если сейчас темно — рассвет уже близко.
Плач может длиться ночь, но с рассветом приходит радость.
(Пс. 29:6)
💛
ОНА СЧИТАЛА СЕБЯ ЧИСТОЙ, ПОКА НЕ УВИДЕЛА ГРЯЗЬ НА БЕЛОЙ МАНТИИ ВЛАДЫКИ
Двадцать лет Антонина гордилась своей чистотой — накрахмаленный платок, выглаженное платье, ни единого пятна на совести. Когда грязный калека рухнул в лужу прямо перед Крестным ходом, она отшатнулась первой. А потом Владыка в белоснежной парче шагнул в чёрную жижу...
Платок пах крахмалом.
Антонина Петровна затянула узел под подбородком — туго, как учила мать сорок лет назад, — и привычно поморщилась от давления на виски. Ничего, потерпится. Так положено, так правильно.
Она оглядела себя в зеркале прихожей: тёмно-синее платье — новое, на распродаже в прошлое воскресенье взяла, — туфли начищены до блеска, ни пятнышка, ни морщинки. Хорошо. На Крестный ход в честь престольного праздника иначе нельзя.
Мимо прошаркал муж в растянутой майке, заглянул на кухню.
— Тонь, я яичницу пожарю?
— Жарь. Только кастрюлю мою не трогай. И на ход не пойдёшь?
— Нога болит.
Нога у него болела всегда, когда надо было в храм. Антонина вздохнула, но промолчала. Двадцать восемь лет молчала — и сейчас не время.
На улице грело солнце, а под ногами чавкала грязь. Три дня лил дождь, и сегодняшнее тепло ещё не просушило землю. Антонина шла осторожно, обходя лужи, придерживая подол. Платок давил — она одёрнула его машинально, хотя знала, что легче не станет.
У храма собиралась толпа. Хоругви поблёскивали на солнце, из распахнутых дверей тянуло ладаном. Антонина протиснулась ближе к началу процессии, кивая знакомым. Вон Нина Степановна — тоже в обнове, расстаралась к празднику. Вон Клавдия с внучкой, девочка вертится, не стоится ей. Вон отец Сергий — молодой, рукава подкатал, иконы выносить будет.
И тут — особенный гул прошёл по толпе. Владыка.
Антонина вытянула шею. Она никогда его не видела вживую, только на фотографиях в епархиальной газете. Говорили — строгий. Говорили — из столичных. Приехал на престольный праздник, благословил Крестным ходом пройти вокруг квартала.
Он вышел из храма — и Антонина задержала дыхание.
Белое. Всё белое. Облачение сияло так, будто его не сшили, а соткали из света. Митра, панагия, посох — золото к золоту. Лицо — спокойное, сосредоточенное, будто он здесь и одновременно где-то ещё. В месте, куда ей хода нет.
«Вот это да», — подумала Антонина и тут же устыдилась. На красоту глазеть — дело пустое. Молиться надо.
Она перекрестилась и опустила глаза. Платок стянул виски туже.
Крестный ход тронулся. Колокол ударил — густо, торжественно, так, что под рёбрами отдалось. Антонина шла в третьем ряду, губы привычно шевелились в молитве, но мысли разбегались. Платок давил, под накрахмаленной тканью кожа взмокла. Она чувствовала каждую складку, каждый шов.
Но терпела. Терпеть — тоже подвиг. Маленький, незаметный, зато свой.
Дорога вилась вокруг храма, потом свернула на главную улицу. Люди на тротуарах расступались, крестились вслед. Какой-то мальчишка на велосипеде остановился, стянул кепку — бабушка, видать, научила. Антонина одобрительно кивнула.
А потом дорогу перегородила лужа.
Огромная. Чёрная. Маслянисто блестящая под солнцем. Растеклась почти на всю ширину проезжей части. Справа — узкий сухой бордюр у забора, по которому, если прижаться, можно пройти. Слева — ещё хуже: месиво из глины и прошлогодней листвы.
Процессия замедлилась. Люди начали осторожно пробираться по бордюру, цепляясь друг за друга, поджимая полы одежды.
Антонина тоже приподняла юбку, встала на носочки, шагнула аккуратно...
И тут увидела.
Он лежал посередине лужи.
Сначала она не поняла — куча тряпья? Мешок? Но тряпьё шевельнулось, и стало видно: человек. Мужчина. Он барахтался в чёрной воде, пытаясь подняться, и не мог. Одна нога — тонкая, усохшая, вывернутая под странным углом — волочилась за ним, как неживая.
Калека.
Запах дошёл раньше, чем понимание. Перегар, кислое, давно не мытое тело, что-то ещё — гнилое, болезненное. Антонину передёрнуло. Она отшатнулась, прижала ладонь ко рту.
— Господи, — выдохнула Нина Степановна рядом. — Срам какой. И прямо перед Владыкой...
Калека поднял голову. Лицо — опухшее, в бурых пятнах, перемазанное грязью. Глаза — красные, мутные, почти бессмысленные. Он то ли застонал, то ли попытался что-то сказать, но вышло только мычание.
— Уйди, пьянь! — зашипел кто-то сзади. — Дорогу святыне загородил!
— Вот бесстыжий, прямо под крестный-то ход...
— Спихните его! Палкой, что ли!
Антонина стояла, вжавшись в забор. Виски ломило так, будто платок затянули проволокой. Она смотрела на калеку — на его скрюченные пальцы, на мокрое тряпьё, на беспомощные рывки, — и внутри поднималось что-то тёмное, тяжёлое.
Не жалость. Что-то похожее на злость.
Как он смеет? В такой день, перед всеми, перед Владыкой. Лежит, воняет. Допился небось до этого сам — кто ж ему виноват? А они теперь стой, жди, праздник порти...
— Обойдём, — сказала она громко, и сама удивилась жёсткости своего голоса. — Владыка слева пройдёт, там посуше край.
И замолчала.
Процессия остановилась.
Сначала Антонина не поняла. Люди впереди замерли, будто упёрлись в стену. Потом расступились.
Владыка стоял у края лужи.
Он смотрел — не на хоругви, не на процессию, не на иподиаконов, замерших с растерянными лицами. На калеку. Несколько долгих секунд — просто смотрел.
«Сейчас скажет, чтоб убрали», — подумала Антонина.
Владыка шагнул вперёд.
Белый сапог — сафьяновый, расшитый, наверное, стоящий как вся её пенсия — погрузился в чёрную жижу по щиколотку. Потом второй.
Кто-то ахнул. Кто-то вскрикнул: «Владыка, там же!..» — и осёкся.
Он не обернулся. Шёл прямо к калеке — медленно, тяжело, глядя только на него. Грязная вода хлюпала под ногами, брызгала на белую ткань, расползалась тёмными пятнами по подолу. Он не останавливался.
Дошёл. Наклонился.
Белоснежные рукава коснулись чёрной воды. Погрузились. Владыка обхватил калеку под мышки, потянул вверх. Тот замычал, дёрнулся испуганно, но архиерей держал крепко — как держат тонущего, не давая уйти под воду.
— Держись за меня, брат.
Голос — негромкий. Обычный. Будто не Владыка говорил, а просто человек — человек к человеку.
Он поднял калеку. Прижал к себе — к парче, к золотому шитью, к нагрудной панагии. Грязное лицо оказалось совсем рядом с образом Богоматери на финифти. Запах — запах наверняка стоял невыносимый. Но Владыка не отвернулся, не поморщился.
— Обопрись на меня. Идём.
И они пошли.
Антонина не помнила, как двинулась процессия. Наверное, двинулась — вокруг шли люди, звонил колокол, кто-то тянул ирмос. Но она стояла, вросшая в землю, и не могла оторвать глаз.
Они шли впереди — Владыка и калека. Рука архиерея обнимала грязного человека за плечи, тот висел на нём тяжело, неловко, едва переставляя ноги. Белое облачение стало серо-бурым. Парча потемнела от воды. На митре — чёрный мазок, калека, видно, задел, когда его поднимали.
«Испортил, — мелькнула мысль. — Такую красоту испортил. Не отстирается ведь, пропало облачение...»
И тогда что-то случилось.
Не внутри неё. Вокруг.
Мир — моргнул. На долю мгновения всё стало другим. Антонина увидела... нет. Она перестала видеть то, что видела раньше.
Грязь на белой ткани... она не была грязью. Она была — правильной. Нужной. Она была на своём месте, как будто облачение без неё было пустым, ненастоящим, как будто только сейчас оно стало тем, чем должно быть.
И калека — он больше не был мерзким. Он был человеком. Живым человеком с руками, с лицом, с плачущими глазами. Он плакал — вот что она вдруг заметила. Слёзы текли по грязным щекам, размывая грязь, и губы его шевелились: «Простите... простите меня...»
А Владыка улыбался. Чуть-чуть. Не сверху вниз, не снисходительно — просто улыбался, как улыбаются тому, кого давно ждали и наконец дождались.
Давление на висках исчезло.
Антонина машинально коснулась платка — он был всё так же туго затянут, но боль ушла. Будто болело не от узла.
Будто болело от чего-то внутри, а теперь — отпустило.
Она стояла среди толпы, люди обтекали её, а она смотрела вслед уходящим — на два силуэта, белый с чёрным, сросшиеся в один, — и не понимала, отчего по щекам течёт.
«Чистота, — пришло откуда-то, непрошенное. — Это не когда не испачкался...»
Она не договорила. Не смогла.
Ноги сами понесли её вперёд — не по сухому бордюру, не по краю. Через лужу. Прямо через неё. Новые туфли — начищенные, выбранные с такой заботой — утонули в жиже, ледяная вода залила чулки. Антонина не заметила.
Она догнала их и встала рядом с калекой — с другой стороны от Владыки.
Калека вздрогнул, глянул испуганно — глаза красные, заплаканные, несчастные.
— Обопрись, — сказала Антонина хрипло. — Тяжело одному Владыке-то.
Он смотрел на неё — долго, непонимающе. Потом повернулся к архиерею. Тот кивнул — едва заметно, одними глазами.
Калека опёрся на Антонину. Тяжело, всем весом, неловко. Его дыхание — горькое, гнилое — било прямо в лицо. Она стиснула зубы и не отодвинулась.
Они шли втроём до самого храма.
После службы Антонина сидела на лавочке у ограды и смотрела на свои туфли.
Они были испорчены безнадёжно. Грязь засохла бурой коростой, кожа покоробилась, каблук — кажется, отклеивался.
— Мам?
Лена — дочь, приехала на выходные — стояла рядом, глядела растерянно.
— Ты зачем в лужу полезла? Ты же их месяц выбирала. Сама говорила — жалко будет испортить.
— Жалко, — кивнула Антонина.
— Ну и зачем тогда?
Антонина помолчала. Потянула за конец платка, ослабила узел, сняла. Виски сразу остыли, стало легко — легко и как-то пусто.
— Знаешь, — сказала она медленно, не глядя на дочь, — я ведь всю жизнь думала: верить — это чистой быть. Не грешить, не пачкаться.
В храм ходить, поститься, всё правильно делать. А там, в луже этой... — она запнулась. — Там я поняла: это я снаружи чистая была.
А внутри — грязь. Осуждала всех, кто не так живёт. Калеку этого — как пса шелудивого хотела прогнать. А он... — Она кивнула куда-то в сторону храма. — Он чистый. По-настоящему. Потому и не побоялся.
Лена молчала. Села рядом.
— Сильно, мам.
— Ничего сильного. — Антонина криво усмехнулась. — Стыдно мне. Двадцать лет в храм хожу, двадцать лет себя праведницей считаю, а сегодня только... — Она махнула рукой.
Из храмовых дверей вышел Владыка — уже в другом, тёмном облачении. Его вели к машине, он что-то говорил помощнику. Потом вдруг остановился. Обернулся.
Его взгляд нашёл Антонину.
Он улыбнулся — так же, как тогда, около лужи. И поднял руку в благословении.
Антонина встала, склонила голову. Рука, которой она крестилась, дрожала.
Машина уехала. Стало тихо.
— Лен, — сказала Антонина.
— М?
— Поехали домой. Отцу суп сварю.
— Он же яичницу собирался...
— Вот и поест сперва суп, потом яичницу. И завтра в храм его свожу. Хватит уже ноге болеть.
Она поднялась и зашагала к остановке — в испорченных туфлях, не разбирая дороги, прямо через лужи.
Платок несла в руке, скомканный.
Виски больше не болели.
Иногда мне кажется: настоящая чистота — та, что не боится испачкаться. Не та, что бережёт себя, прячется за правильными словами и выглаженными одеждами.
А та, что протягивает руку — туда, где грязно, страшно, неудобно.
Может, кто-то узнает в этой истории своё. Свой страх измарать ладони, свой стыд от того, как однажды отвернулся.
Или — свою тихую победу над этим страхом. Я лишь сложил в слова то, что, кажется, видел когда-то своими глазами. Или чужими.
Впрочем, какая разница — если Тот, Кто видит всё, смотрит на нас одинаково: на чистых и грязных, на тех, кто упал, и на тех, кто протянул руку.
Автор рассказа: © Сергий Вестник
🌿 Блаженный Августин говорил: «СЕМЬЯ – это ОСТАТОК РАЯ на ЗЕМЛЕ»
ЧЕЛОВЕК создает СЕМЬЮ для СЧАСТЬЯ и РАЙ в СВОЕЙ СЕМЬЕ строит СВОИМИ РУКАМИ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ нужно ДАРИТЬ РАДОСТЬ своим БЛИЗКИМ ЛЮДЯМ : говорить ХОРОШИЕ СЛОВА, ХВАЛИТЬ, БЛАГОДАРИТЬ, ПОМОГАТЬ друг другу, ПРОЩАТЬ..
НАПРОТИВ, в течение дня нужно всячески ИЗБЕГАТЬ ПЛОХИХ, НЕДОБРЫХ СЛОВ, ХОЛОДНОСТИ, НЕВНИМАНИЯ, ОБИД, пустых ЗАМЕЧАНИЙ, РАЗДРАЖЕНИЯ и ГНЕВА.
ТРЕТЬЕ НЕМАЛОВАЖНОЕ ПРАВИЛО – это УМЕНИЕ ВИДЕТЬ в СВОИХ БЛИЗКИХ и СВОЕЙ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ как можно БОЛЬШЕ ХОРОШИХ СТОРОН, ЦЕНИТЬ их и НЕ ПЫТАТЬСЯ ПЕРЕДЕЛАТЬ ВСЕХ по СВОЕМУ РАЗУМЕНИЮ и ХОТЕНИЮ. Также уметь ПРОЩАТЬ НЕДОСТАТКИ ближних, НЕ ДЕЛАТЬ из них ТРАГЕДИЮ..
☦️ Священник Павел Гумеров
РАССВЕТ приходит к тем, кто видел ТЬМУ
Во всём её УБИЙСТВЕННОМ ВЕЛИЧИИ..
Кто плакал от ЛЮДСКОГО БЕЗРАЗЛИЧИЯ,
Но БЕЗРАЗЛИЧНЫМ не был ни к КОМУ!
РАССВЕТ приходит к тем, кто был в ПУТИ,
Не зная ни усталости, ни лени.
Кто, обессилев, падал на колени,
Но поднимаясь, продолжал ИДТИ..
И зажимая ВОЛЮ в кулаки,
Вдруг находил РОМАШКОВОЕ ПОЛЕ,
И задыхаясь от ЩЕМЯЩЕЙ БОЛИ,
Свои ладони прятал в лепестки!
К тем, кто похоронив свои МЕЧТЫ,
И помянув их, устремлялся ДАЛЬШЕ..
Кто смог среди ПРЕДАТЕЛЬСТВА и ФАЛЬШИ,
Не растерять ДУШЕВНОЙ ЧИСТОТЫ!
Нечаянно в НЕБЕСНОЙ СИНЕВЕ,
Вдруг распахнутся СОЛНЕЧНЫЕ ДВЕРИ.
РАССВЕТ приходит к тем, кто верил в СВЕТ..
Абсурдно, ДО ПОСЛЕДНЕГО..но - ВЕРИЛ!..
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
☦ Κύριε Ἰησοῦ Χριστέ, Υἱέ τοῦ Θεοῦ, ἐλέησόν με τὸν ἁμαρτωλόν.
☦ Русь Святая,храни Веру Православную - в ней же тебе утверждение. Св.Андрей Боголюбский.
Скрыть информацию