Истории о животных🐾

Стружка из-под рубанка вылетала с легким шипением. Завиваясь в широкую спираль, она плавно опускалась в кучу таких-же завитушек на пол мастерской и со стороны эта куча походила на густую, русую шевелюру бесшабашного парня. Казалось, тряхнет он головой и взметнутся желтоватые локоны, весело заиграют, впитывая в себя солнечный свет, и снова опустятся... Иван Сергеевич наслаждался работой – дерево сухое, без сучков, лезвие рубанка заточено до бритвенной остроты, сила в руках еще осталась, а умения – этого он набрался за свою жизнь вдосталь. Он поднял с пола кудряшку стружки, посмотрел сквозь нее на свет, улыбнулся. Золотом заиграла она, проявились едва видимые прожилки – это от годовых колец дерева: светлая, темная – лето, зима… Тепло на душе, покойно. И думается в такое время только о хорошем, даже былые беды и неурядицы вспоминаются легко, без сожаления, с грустной улыбкой. А за шесть с лишком десятков лет их было – не счесть. Закончив вязать оконную раму – заказ односельчанина, он аккуратно прислонил ее к стенке. Время подходило к обеду, с минуты на минуту хозяйка кликнет к столу. — Пойдем, Василий, отряхнем стружку с одежды, умоемся, — предложил он коту, который расположился на подоконнике и по обыкновению озирал дорогу. Кот его прекрасно понял, но даже головы не повернул. — Эх, Василий, Василий… — вздохнул Иван. — Что ж ты себе душу маешь? Объяснил я уже тебе – не вернется твой хозяин... Еще по весне занемог сосед – дед Нечаев. Жил он в добром бревенчатом доме, оставшись один. Приехали дочь с мужем, уговорили они старика переехать в город. Тот надеялся подлечиться и вернуться, потому – поручил соседу приглядывать за домом и котом Василием. А через пару месяцев вновь приехала дочь, привезла невеселую весть – похоронили старика на городском кладбище. Дом продали. Его, не торгуясь купила на разбор семья из соседнего села. Аккуратно, по бревнышку раскатали сруб, по кирпичику – печь и надворные постройки, и через неделю на участке остался лишь литой бетон фундамента. Кот, редко покидавший свой родной участок, больше там не появлялся. Переселился в мастерскую Ивана Сергеевича и занял место на подоконнике, откуда открывался вид на околицу села с дорогой, ведущей в город. Часами он глядел на эту дорогу, прищурив зеленые глаза, надеясь увидеть на ней своего хозяина. Вполуха прислушивался к человеку, который что-то говорил негромким, добрым голосом. Изредка кот поднимал тяжелую, ушастую голову, смотрел на него грустным прищуром глаз: — Хороший ты мужик, но не мой хозяин… Даже если мой не вернется – ты им не станешь. — Ну, как знаешь, — вздыхал Иван. Он понимал кота и всей душой ему сочувствовал. Уход старика Нечаева обескуражил Ивана, не верилось ему, что случилось это в самом деле. Стискивали сердце слова, что не высказал он старику, берег их до подходящего случая, а случая все не было. Теперь и не будет… Рос Иван в неблагополучной семье. Хоть и единственным ребенком был у родителей но, казалось, что мать и отец, в минуты похмельного просветленья с удивлением взирали на него: «Что за малец? Откуда взялся?» Сосед – Нечаев растил своих сына и дочь и к соседскому пацану относился, как к своим ребятам. Иван в родном доме показывался редко, все больше пропадал у Нечаевых. Бывало, и ночевать там оставался, и место за столом ему всегда было. Так и окончил местную восьмилетку, потом – училище. В родное село вернулся после армии, но задерживаться там не собирался. Думалось – повидается с родителями, пройдет по селу из конца в конец в дембельской форме, выпьет за встречу с друзьями детства – и в город! Но родителей он больше не увидел – сгубил их зеленый змий, обоих в одночасье, за месяц до его возвращения. Так и не протрезвев, ушли они оба в мир иной в жутких корчах, отравившись дешевой «паленкой». Поддержал его тогда сосед, нашел нужные слова, простые, но правильные: — Не дури, Ванька! — сказал он ему тогда. — Куда ты поедешь? Кто тебя в городе ждет, кто поможет? Оставайся, дом починить я тебе помогу. Заведешь семью, такую, чтобы в доме этом счастье поселилось и с детьми твоими навсегда осталось! Правильный мужик был Нечаев, поверил ему тогда Иван. И хоть молодежь уезжала из села, Иван остался. Привел в дом молодую хозяйку, вместе впряглись в нелегкий воз жизненных проблем, тянули его, растили детей в любви и согласии. Мудрым советчиком и добрым соседом для них всегда оставался Нечаев. И теперь скребло сердце Ивана, что за всю жизнь не сказал он ему главного – что уважал его, как родителя, что благодарен ему за все, что, если бы не он – неизвестно, как бы сложилась судьба. Может быть, жилось бы легче и спокойней, но вряд ли счастливо… Вернулся он через полчаса, поставил перед Василием миску с едой и присел рядом. Пока кот неторопливо выбирал лакомые кусочки, он поглаживал его по большой ушастой голове. Неожиданная мысль посетила Ивана и он, взглянув на кота, серьезно произнес: — А ведь и ты, Василий, жалеешь, что не был ласков с хозяином? Оттого и ждешь его, глаз от окна не отводишь? Иван привязался к Василию, и в минуты отдыха любил общаться с ним, как с ровней. Кот не отвечал, но слушал внимательно, пытаясь уяснить, что нужно от него этому человеку? Он даже морщил от натуги лоб и шевелил ушками, но в конце концов вновь отворачивался к окну и часами смотрел на дорогу, подобрав под себя лапки. — На недельку оставлю тебя с хозяйкой, — втолковывал ему Иван, наводя порядок в мастерской. — Сын новую городскую квартиру обустраивает, просил помочь – двери в комнатах поменять. Сам он по другой части специалист, а мне это не трудно. Заодно с внуком пообщаюсь, он уже большой – в пятый класс пошел! Ты уж не обижай хозяйку, она у нас добрая и тебя без внимания не оставит. На следующий день утром приехал сын. Иван наскоро попрощался с супругой, зашел к Василию, потрепал его по большой голове: — Не скучай, дружище, я ненадолго... Он не видел, как встрепенулся кот, когда Иван с сыном отъехали от ворот дома, как тревожно мяукнул он, провожая взглядом машину, на которой увозят этого доброго человека по той же дороге, что увезли и прежнего хозяина... С работой Иван справился за три дня, благо – инструмент у сына был в достатке, и помощник, двенадцатилетний Егорка, без дела не сидел. Вечером последнего дня сын отвез Ивана на кладбище – навестить могилу старика Нечаева. Долго стоял он перед не осевшим еще холмиком земли, шепча слова, те, что не успел сказать соседу прежде... Утром, прихватив рюкзак с городскими гостинцами, которыми щедро снабдила его невестка, и получив твердое обещание от Егорки – приехать к деду на все каникулы, отправился домой. Наотрез отказался от предложения сына отвезти его до села: — Нечего тебе от работы отлынивать, не имей такой привычки! Вези на автовокзал, а сам – на работу! Как раз успеешь! От автобусной остановки до села метров пятьсот – десять минут неспешным шагом. Вот и его дом, крайний у дороги. Открылась калитка – супруга вышла встречать. Иван улыбнулся: «Ладную мамку я своим детям нашел!» Вдруг из-под ног супруги серой молнией метнулся Василий и взметая намытый весенними ручьями песок, помчался ему навстречу! Истошно мяуча, он терся о ноги, обнимал хвостом и, встав на задние лапки, заглядывал в глаза! — Ах ты, морда! — дрогнувшим голосом произнес Иван. — Неужели соскучился? Я ж недолго... Или... Чего ты себе надумал? Он поднял на руки серого мурлыку, который засопел, как ребенок, уткнувшись ему в грудь и вцепившись в куртку всеми четырьмя лапками. Так, с котом на руках, он и шагнул к супруге, которая с улыбкой смотрела на них. На обочине дороги остался лежать забытый рюкзак с гостинцами... __ Тагир Нурмухаметов

Алиса ходила по квартире кругами. Мария Петровна наблюдала за ней с кухни, помешивая чай. Кошка явно нервничала – то к окну подойдёт, то к двери, то снова по коридору туда-сюда. – Ну что ты мечешься-то? – спросила женщина. – Гнездо тебе приготовили. Под диваном, как ты любишь. Алиса остановилась. Посмотрела на хозяйку жёлтыми глазами. И снова пошла бродить. – Мам, она скоро? – Лена выглянула из комнаты, закладывая прядь за ухо. - Скоро, дочка. Видишь, как беспокоится? Часа два-три, не больше. Мария Петровна встала, подошла к дивану. Заглянула под него. Там на старом пледе лежали мягкие тряпки, полотенца. Всё чистое, свежее. Уютно. – Алиска, иди сюда. Смотри, какая красота! Кошка подошла. Понюхала. Легла. На три секунды. Потом вскочила и снова заметалась по квартире. – Что с ней? – забеспокоилась Лена. – Да кто их, кошек, поймёт, – Мария Петровна махнула рукой. – В прошлый раз тоже так же суетилась. А потом улеглась под диван – и всё нормально. Четверых родила. – Может, ей жарко? – Откуда жарко? Отопление же еще не дали. Обогреватель только вечером включим. Алиса тем временем остановилась возле кладовки. Той самой, что в конце коридора. Туда складывали всякую всячину – банки с вареньем, старые журналы, сломанный пылесос. Заходили туда раз в месяц, не чаще. Кошка потянулась лапой к двери. Заскребла когтями. – Ты чего? – удивилась Мария Петровна. – Тебе туда зачем? Алиса мяукнула. Настойчиво. Громко. - Мам, может, открыть ей? – Да зачем? Там же холодно! И пыльно. Нет, нет. Иди-ка ты под диван, умница. Женщина взяла кошку на руки, отнесла к дивану. Положила на плед. – Вот. Тут тепло. Тут хорошо. Алиса полежала минуту. Две. Потом опять вскочила и помчалась к кладовке. Снова скреблась. Снова мяукала. – Ну упрямая же! – Мария Петровна всплеснула руками. – Леночка, может, правда открыть? Пусть посмотрит, успокоится. Дочь пожала плечами: – Открой. Хуже не будет. Мария Петровна повернула ручку. Дверь скрипнула. Алиса метнулась внутрь – юркнула за коробки, скрылась в темноте. – Ну вот, – вздохнула женщина. – Сидит теперь там. Как её оттуда выманить? – Мам, может, она там и родит? – Да что ты! Там же холодно! И грязно. Нет-нет. Сейчас вытащу. Она наклонилась, заглянула в кладовку. Увидела Алису в дальнем углу – кошка устроилась на старой куртке, которую там забыли ещё год назад. - Алиска, ну не упрямься. Пойдём отсюда. Кошка прижала уши. Зашипела. Тихо. Но решительно. – Ты чего?! – опешила Мария Петровна. – На меня шипишь? Алиса снова зашипела. Женщина отступила. – Ну ладно. Ладно. Сиди уж, раз такая принципиальная. Закрыла дверь, оставив щель. На всякий случай. – И что теперь? – спросила Лена. – А что... Пусть сидит. Когда родит – перенесём под диван. Там всё-таки теплее. – Мам, а можно котят переносить? – Конечно! Я же не в первый раз. Главное – аккуратно. Мария Петровна вернулась на кухню. Допила остывший чай. А в кладовке Алиса устроилась поудобнее на старой куртке. Часа через три из кладовки донеслось тихое попискивание. Мария Петровна вскочила с дивана, побежала в коридор. Приоткрыла дверь – и замерла. Алиса лежала на боку. Рядом копошились три крошечных комочка. Мокрые, слепые. Один – рыжий, два – полосатых. – Ох ты ж, – прошептала женщина. – Ну вот и родила. Прямо тут. Кошка подняла голову. Посмотрела на хозяйку устало, но настороженно. Мол, не трогай. – Да я не трону, не трону, – Мария Петровна отступила. – Полежи пока. Закрыла дверь. Вернулась на кухню, где Лена резала салат. – Ну что? – Трое. Все живые. Только вот сидит она там, в кладовке этой пыльной. Упрямая. Лена вытерла руки о полотенце: – Мам, ну пусть полежит немного. Потом перенесём. – Вот и я так думаю. Пусть отдохнёт. А потом аккуратненько – и под диван. Там всё готово. Но прошёл час. Потом два. Мария Петровна заглядывала в кладовку каждые полчаса. Алиса лежала, кормила котят. Всё как положено. Только вот на попытки забрать малышей реагировала одинаково – шипела и выгибала спину. – Ну что за характер! – возмущалась Мария Петровна. – Я же тебе добра хочу! Они вернулись в комнату. Мария Петровна села на диван, задумчиво глядя под него – туда, где приготовленное гнездо так и осталось пустым. - Может, правда что-то не так с тем местом? – пробормотала она. – Мам, там всё нормально. Чисто. Тепло. – Тогда почему она так себя ведёт? Лена пожала плечами: – Инстинкт материнский, наверное. Кошки иногда странно себя ведут после родов. – Странно, – повторила Мария Петровна. Вечером муж вернулся с работы. Узнал про ситуацию. – Пётр Иванович, ну ты скажи! – обратилась к нему жена. – Можно котят трогать или нет? Мужчина почесал затылок: – А чего их трогать-то? Пусть лежат, где лежат. – Так там же холодно! – Маш, если бы было совсем холодно, они бы уже пищали. А они, говоришь, спокойные? – Спокойные, – подтвердила Лена. – Вот и ладно. Может, нормально им. – Но под диваном теплее! – Может, кошка лучше знает, где ей с детьми быть? – Пётр Иванович снял ботинки, потянулся. – Ты же сама говорила – животные чуют и понимают побольше нашего. – Это когда к погоде или к землетрясению! А тут что чуять?! Муж плечами пожал: – Кто их, кошек, поймёт. Я бы на твоём месте не трогал. Сама потом принесёт, если захочет. Мария Петровна фыркнула, но спорить не стала. Перед сном она ещё раз заглянула в кладовку. Алиса лежала, свернувшись калачиком вокруг котят. Те сосали молоко, тихо попискивая. – Ну и сиди уж, – вздохнула женщина. – Только если что – не говори, что я не предупреждала. Закрыла дверь. Выключила в коридоре свет. Легла спать, но долго ворочалась. Всё думала – почему Алиса так упрямится? Что ей не нравится в тёплом, уютном месте под диваном? Среди ночи Мария Петровна проснулась от странного запаха. Не то что гарь. Но что-то горелое. Едкое. Она приподнялась на локте, принюхалась. Пётр Иванович спал рядом, посапывая в подушку. – Петь, – толкнула его в плечо. – Петь, ты чуешь? – М-м-м, чего? – пробормотал муж, не открывая глаз. – Запах какой-то. – Тебе показалось. Спи. Но Мария Петровна уже встала. Накинула халат, вышла в коридор. Запах усилился. Определённо горелое. Она прошла на кухню – там всё чисто. Плита выключена. Чайник холодный. Вернулась в коридор. Включила свет. И тут увидела. Из-под двери гостиной шёл тонкий дымок. Сердце бухнуло в горло. – Петя! – заорала она. – Пожар! Муж выскочил из спальни за секунды. Босиком, в одних трусах. – Где?! – В гостиной! Он рванул к двери. Распахнул её. Обогреватель. Тот самый, старый, который стоял у дивана. Он лежал на боку. Прямо на ковре. А ковёр... ковёр уже тлел по краям. – Господи! – Пётр Иванович метнулся к розетке, выдернул вилку. Схватил обогреватель – обжёг руки, выругался. Но всё равно оттащил к окну. Мария Петровна тем временем принесла из ванной таз с водой. Вылила на тлеющий ковёр. Зашипело. Запахло ещё сильнее. – Окно! Открывай окно! – закричала она. Муж распахнул раму. Холодный воздух ворвался в комнату. Лена выбежала из своей комнаты, бледная: – Что случилось?! – Обогреватель упал, – Пётр Иванович тяжело дышал, прижимая обожжённые ладони к груди. – Чуть пожар не устроил. – Как упал?! Он же стоял! – Понятия не имею! Мария Петровна присела на корточки рядом с ковром. Потрогала его – горячий. Очень горячий. А пол под ним аж почернел. Линолеум вздулся пузырями. Ещё немного – и полыхнуло бы всё. – Мам, – Лена смотрела на обугленное пятно. – Это же прямо у дивана. – Да, – глухо ответила Мария Петровна. – Там же должна была быть Алиса. С котятами. Женщины переглянулись. Молчали. А потом Мария Петровна резко встала и побежала в коридор. К кладовке. Рванула дверь. Алиса лежала в углу. Котята сопели рядом. Все живехонькие. – Ты, – прошептала Мария Петровна. – Ты знала что ли? Кошка подняла голову. Посмотрела жёлтыми глазами. Мол, я же говорила. Не надо туда. – Прости, – сказала Мария Петровна тихо кошке. – Прости, что не поверила. Кошка моргнула. Потянулась. Лизнула котёнка. Мол, всё нормально. Главное – все живы. – Я больше не буду, – пообещала женщина. – Не буду думать, что лучше знаю. Ты... ты мать. Ты чувствуешь. Алиса мурлыкнула. Негромко. Устало. Лена подошла, присела рядом с матерью: – Мам, как она могла знать? Ну правда – как? Мария Петровна пожала плечами: – Не знаю, доченька. Инстинкт, что ли. Или, – она замолчала. – Или что? – Или просто природа мудрее нас. Гораздо мудрее. Они сидели на полу, глядя на кошку с котятами. А в гостиной Пётр Иванович открывал окна нараспашку, проветривая комнату. Запах гари медленно уходил. Утром Мария Петровна принесла в кладовку тёплый плед. Постелила рядом с Алисой. – Вот. Чтобы мягче было. Кошка обнюхала плед. Легла на него. Замурлыкала. Пётр Иванович зашёл следом. – Ну что, красавица? Как детки? Котята копошились возле матери. Пищали тихонько. Искали молоко. – Обогреватель я выкинул, – сказал муж. – К чертям собачьим. Новый куплю. Нормальный, с защитой от падения. – И правильно. Они помолчали. Смотрели на кошачье семейство. – Знаешь, Петь, – сказала Мария Петровна задумчиво. – Я всю жизнь считала, что человек умнее животных. Что мы лучше знаем, как надо. А теперь думаю... Может, не всегда. Пётр Иванович кивнул: – Инстинкты у них сильнее. Они чувствуют то, что мы давно разучились чувствовать. – Вот именно. Лена принесла Алисе миску с едой. Поставила рядом. – Кушай, героиня наша. Кошка потянулась к миске. Поела немного. Вернулась к котятам. – Мам, а мы теперь так и оставим их здесь? – спросила дочь. – А куда переносить? – Мария Петровна пожала плечами. – Пусть живут, где Алиса выбрала. Она, видать, лучше разбирается в безопасности, чем мы. – Точно лучше, – согласился Пётр Иванович. Они ушли, прикрыв дверь кладовки. Оставив щель для света и воздуха. А Алиса осталась лежать в углу. На старой куртке, под которой теперь лежал мягкий плед. Котята сосали молоко, тихо сопели. Всё было хорошо и безопасно. __ Ирина Чижова

Котик, которого выгнали на улицу после смерти хозяйки, ждал у порога четыре месяца Ему не открыли даже, когда было -40! Грустная история из Красноярска: осиротевшего после смерти хозяйки кота ее родственники выставили на улицу. Но он не уходил, ждал у порога четыре месяца. Будто надеялся: его человек вот-вот вернется! Просился домой, но не пустили ни разу, даже погреться. Зеленые глаза, роскошная рыжая «грива»… Из-за нее хозяйка назвала его Лёвой. И точно, не кот, а настоящий львенок! Питомцу был лишь год с небольшим, когда случилось несчастье – женщины не стало. Ее домик в частном секторе у реки Базаиха опустел. Это было в сентябре 2025-го. Так Лёва остался один. Правда, родственники у хозяйки есть – взрослая дочка и не только. Но котик оказался ей совершенно не нужен. В наследство вступить готова, а взять себе маминого любимца – ну уж нет! Рыжика просто вынесли на улицу: давай отсюда! Дом заперли и спокойно уехали. - А кот скитался по улицам, – возмущаются местные жители. – Питался, чем придется, был на подножном корму. Бросит кто кусок, и хорошо. Домашний кот выживал без дома с октября по январь, четыре месяца! Как не замерз, не попал под колеса, в зубы собак, трудно даже представить. Но Лёва не бродяжничал: раз за разом возвращался к своему домику. Упорно сидел и ждал – а вдруг? Иногда дожидался: раз в неделю приезжала дочка хозяйки – надо протопить дом! Лёва радовался, просился в тепло. Но ему не открывали, совсем не хотели замечать. Мамин питомец для дочки был обузой. Даже, когда ударили страшные морозы: -40-45 градусов, Лёву так и не пожалели. Ему не отворили. Или – как вариант – не отвезли в приют (почему нет?). Живое существо бросили на верную смерть, замерзать. Ну а дом, который стал для него чужим, топили, как положено. Об имуществе надо радеть. А кот… Не наша забота! Напрасно родных уговаривали: «Возьмите его хоть на передержку! До лета – потом увезете на дачу. Он не будет мешать». - Мы кошек вообще не переносим! – был ответ. – Собачники мы, у нас пес. Так и он надоел, скорей бы уж «крякнул» - от старости. В конце концов, не выдержали очевидцы. Позвонили в приют: помогите, замерзнет же! - Простывший, несчастный. А родственники не хотят забирать ни в какую. Ему всего год с небольшим, молоденький. Жалко, пропадет! В итоге решили так: пока котика приютят соседи, ненадолго, на пару дней. Оставлять его на улице нельзя – экстремальные морозы не отступают. - А мы пока найдем для него клетку, подготовим место. И как только сможем, заберем к себе! – пояснила «Комсомолке» основатель приюта «Золотое сердце» Наталья Жидкова. – Мы в беде не бросим!

Ребёнок открыл дверь и зашёл в комнату. Он не произнёс традиционное: «Мама, я дома!». Вероника обратила внимание на то, что он не снимает одежду: сапоги не стучат об пол, зимняя куртка не шуршит, он не двигается и не дышит тяжело… — Тимоша, это ты? Я купила селёдку, картошка почти готова, скоро будем ужинать. Ответа не последовало. — Тимоша? Вероника, обеспокоенная, взяла кухонное полотенце, чтобы вытереть руки, и вышла в коридор. Увидев сына, она сразу поняла, что произошло что-то серьёзное. Тимоша стоял грустный и потерянный. Он поднял глаза на маму, и сердце Вероники сжалось от боли. Она схватила его за плечо и внимательно посмотрела на него: — Ты подрался?! Тебя избили?! — М-мам... Мама... Там... Он весь сморщился, борясь с подступившими слезами. — Говори уже и ничего не бойся! — Мам, там собака... В мусорке. Она ранена. Мусорка не обычная, а как дыра под домом. Я хотел ей помочь, но она зарычала. Она не может встать, мам, а на улице холодно. На нее мусор сверху накидан. Вероника немного выдохнула - главное, что с сыном всё хорошо. — Где она? Возле нашего дома? — Нет, на другой улице, по дороге в школу. Давай сходим? Ей нужно помочь! — А ты кого-нибудь просил из взрослых? — Просил. Никто не захотел. Все отмахивались, - опустил глаза мальчик. — Вот что, Тимофей. Уже поздно и темно на улице. Ты раздевайся, снимай куртку. Может эта собака просто устала и решила отдохнуть? — Нет, она встать не может. — Тебе так показалось в потёмках. Давай подождём до утра. Если утром она всё ещё будет там, тогда что-нибудь придумаем. В МЧС позвоним или в полицию. Хорошо? Ты посмотри, у тебя у самого руки ледяные, раздевайся скорее! Тимофей стал неохотно расстёгивать куртку. — Мам, а если она там замёрзнет до утра? — Это же собака, Тимош, тем более я уверена, что она бездомная, привыкла жить на улице, у неё шуба. Ничего ей не сделается. Терзаясь сомнениями, Тимофей разделся и отправился в ванную мыть руки. Он подставлял замёрзшие ладони под струю горячей воды и не мог перестать думать о той собаке и о её испуганном, забитом, отчаянном взгляде из темноты околоподвальной дыры, из люка, в который по мусоропроводу сбрасывались жильцами отходы. Он запомнил, что собака была самой обычной, беспородной, с рыжими подпалинами на щеках. Сколько же она там пролежала? И почему не может встать? Тимофей в подробностях воскрешал встречу с животным и ему становилось плохо, очень плохо на душе, даже паршиво, и начинало мутить. В тот вечер, закинув по домам рюкзаки, они с другом отправились на прогулку. Было тепло для Хабаровска, но морозец держался и снег не таял. Домой возвращаться не хотелось и ребята долго катались с горки на ледянках и просто на ногах, воображая себя сноубордистами. Что их дёрнуло сократить дорогу и пойти не по тротуару, а вдоль дома по узкой утоптанной тропе? И что сподвигло Тимофея повернуть голову и увидеть в дыре мусорного люка пару блеснувших глаз? Вначале Тимофей подумал, что это кошка. Они с другом приблизились и наклонились... Собака. — Придержи меня за ноги, попробую её достать! Тимофей распластался у входа в люк и потянулся вниз, но собака на него зарычала. — Да ну её, пошли домой. Она спит там, - сказал друг. — Пёсик, пёсик! Иди ко мне! Тю-тю, тю-тю! - позвал собаку Тимофей, но она не шевелилась. - Иди ко мне, иди ко мне, моя хорошая, я помогу тебе! - продолжал нырять в люк мальчик. Собака в ответ порыкивала. Тимофей включил фонарик на мобильном телефоне и посветил вниз. Собака была в мелких частых укусах, а на задней лапе виднелась большая рана. Ну как оставить такое несчастное создание в беде! Следующие полчаса одиннадцатилетний Тимофей дожидался прохожих-мужчин и едва не плача умолял их помочь собаке выбраться наружу. Но люди отмахивались. Молодые парни, взрослые мужчины, пенсионеры - все. Даже друг оставил Тимофея, потому что проголодался и опаздывал домой. Прохожие говорили: — Тебе зачем это надо? Не трогай его, иди домой, он сам выберется, когда захочет. Утром Тимофей вскочил намного раньше обычного и застал на пороге одетую к выходу мать. Вероника работала в детском саду и на работу ей было к семи утра. — Ну проверь его, проверь. Уверена, он уже убежал, а ты беспокоишься зря. Заспанный весь, не выспался, переживал, да? Тимофей вздохнул. Быстро собравшись, он вышел. В подъезде он взглянул на угол под лестницей - год назад он нашёл там в коробке четверых котят. Вместе с матерью они вылечили их от блох, выкормили и отдали в добрые руки. Ни одна покинутая людьми животинка не оставалась безответной в сердце мальчика. У них дома две кошки и собака и только одну кошку, первую, мама Тимофея взяла с рук, остальных животных они подобрали на улице. Летом он нашёл мёртвого голубя и тоже не смог пройти мимо - похоронил его под деревом в парке. Если видел Тимофей, что какой-то бабушке трудно волочить сумку с продуктами, он первым вызывался помочь, если было тяжело старику успеть перейти оживлённую дорогу, Тимофей был тут как тут, никогда не отворачивался, никогда не надеялся на доброту других. Он даже к мужикам, на вид опустившимся, подходил и уточнял у этих валяющихся под лавками тел: им плохо или просто пьяные? Потому что все идут и идут мимо, а вдруг человеку действительно плохо, мало ли? Тем утром Тимофей стремглав мчался к мусорному люку. Он от души надеялся, что собаки там и правда нет, что она очухалась и выкарабкалась... Но она всё ещё была там. Сердце заныло у мальчика. Как же она, наверное, замёрзла! Как же она жива до сих пор? Тимофей стал звонить маме и, захлёбываясь плачем, сказал, что собака ещё в яме. — Я тебе сейчас видео отправлю, смотри. Мам, мы должны что-то придумать, мы не можем вот так его бросить... Первое, что пришло в голову Веронике - это позвонить в МЧС. Она заверила сына, что сейчас же позвонит и обо всём договорится, а он пусть идёт на уроки, нечего ему там стоять, всё равно ничем не может помочь. В МЧС ей ответили, что не занимаются такими вещами и посоветовали обратится к специалистам, ответственным за мусорные баки. Звонок туда тоже не принёс никакого успеха. Тимофей на каждой перемене перезванивал и спрашивал ну что там, ну что... — Привет, Наташ, уже не знаю что делать, - ближе к обеду набрала она номер подруги. - Тимофей собаку нашел, она... Подруга подумала, что стоит позвонить в приют для животных, эти люди ведь часто спасают попавших в беду кошек и собак. Она нашла в интернете контакты приюта "Элин дом" и неравнодушные волонтёры сразу выехали на помощь по указанному адресу. А Тимофей уже ждал их там, он сбежал с последнего урока, чтобы поддержать пса хотя бы ласковым словом и лелеял надежду, что хоть один прохожий мужчина проявит сочувствие и вызволит собаку. — Он там, он там! - обрадовался Тимофей прибытию волонтёров. Девушка нырнула в мусорный люк, держа перед собой одеяло. Остальные волонтёры держали её за ноги. Собака скулила, гавкать уже не могла. Поднять животное на поверхность оказалось не просто - собака примерзла к железному своду оттого, что мочилась на морозе под себя... — Ну вот и всё. Бедная ты бедная! - гладила её по голове волонтёр, - а худая какая! Одни кости! Собака молчала, не огрызалась. Её закутали в одеяло и положили на землю, чтобы отдышаться. Тимофей метался рядом туда-сюда. Теперь его беспокоил другой вопрос: что же будет дальше с собакой, если она не ходит сама? — Посмотри, лохматка, на своего спасителя! Мальчик - герой, добился того, чтобы тебя вызволили! — Да обычный я. А что с ней дальше будет? У нее раны. В неё наверно стреляли. — Больше похоже, что её подрали другие собаки. Мы её сейчас в клинику отвезем, будем лечить. Не сразу спасённый пес смог ходить, рана на ноге была серьёзная, плюс он сильно перемёрз. Через время, когда собаку перевезли в приют, Тимофей с мамой взяли его к себе на передержку. Вероника переживала, что не осилит ещё одну собаку на постоянной основе, ведь они с сыном жили вдвоём. О подвиге Тимофея писали в газетах, журналисты брали интервью, но мальчик не считает себя героем. — Мне кажется это обычным поведением человека, у которого есть совесть. - говорил в интервью Тимофей. - Ничего геройского в моём поступке нет. Просто люди стали до того безразличными и черствыми, что обыкновенные крупинки доброты, которые под силу совершить каждому, стали чём-то из ряда вон... Мне очень грустно от этого. Я сделал самую заурядную вещь и она оказалась благородной. Представляете, до чего жестоким стал наш мир? — А что бы ты хотел изменить в этом мире? - спросил у мальчика журналист. — Я хочу, чтобы люди стали добрее. — Ты уже думал над тем, кем хочешь стать, когда вырастешь? — Я хочу быть кинологом, хочу с собаками заниматься. И волонтёром стану, я пока ещё мелковат, меня не берут. Хочу помогать животным и людям, старикам, мне очень жаль одиноких стариков, хочу стать для них помощником и другом. — Как теперь чувствует себя Джек? Ты ведь так назвал собаку? — Хорошо. Мы Джека себе оставили, теперь это мой пёс. Джек! Иди ко мне, мальчик! Давай покажем дяде, каким трюкам мы уже научились? Весёлый лохматый пёс тут же прибежал на зов хозяина. — Сидеть, Джек! Лежать! Ползи, мой хороший, ползи... Ай, ну какой же ты молодец! Тимофей - мальчик с раненым сердцем. Ведь только раненое сердце никогда не знает покоя. И пока есть в мире страдания ближних, пока есть жестокость и безразличие, пока есть живые существа, попавшие в беду, которым лишь руку протяни, чтобы помочь, но лишь единицы это делают... До той поры сердца таких, как Тимофей, будут с ранами. И я хочу, чтобы людей с раненым сердцем стало как можно больше. Чтобы все мы ходили раненые. И в тот день, когда это настанет, добро на земле воцарится. И тогда счастливы мы станем, и будем любимы и никем не покинуты. А пока что я вас всех обнимаю, мои дорогие. Обнимаю и нежно люблю. Ниже на фото Тимофей Королёв из Хабаровска и его пёс Джек.

ХЛЕБА ГОРБУШКУ Сторожей было всего двое: Татьяна Ивановна, нестарая ещё женщина, уехавшая из города по состоянию здоровья, и Чара, немолодая уже ньюфаундлиха. Хозяйство, которое они охраняли, было совсем небольшим. Три щитовых домика, летняя столовая под навесом и маленькая спортивная площадка. Соток пятнадцать площади, не больше. Принадлежали эти угодья, расположенные метрах в двухстах от озера, фирме, зарабатывающей на очистке городской воды. Летом здесь всегда было людно и весело. А вот зимой Чара и Татьяна Ивановна куковали вдвоём. Сторожихе платили пять тысяч рублей. Три тысячи выдавали на питание водолазихи. Чара попала на базу отдыха случайно. Умер её хозяин, одинокий бухгалтер, работавший в этой же фирме. И собаку привезли Татьяне Ивановне. Пожалели животину. И спокойнее вдвоём. Чара и женщина недолго присматривались друг к другу. Да и чего уж там. Выбирать не приходилось. Существа подневольные. Они теперь вместе смотрели по вечерам сериалы и новости. А когда сторожиха очищала подъезды к базе от снега, Чара ложилась на пригорке и наблюдала, нет ли в пределах видимости посторонних. Стоило появиться человеку или любопытной соседской кошке, раздавался громкий басовитый лай. Нет, собака не вскакивала и не бежала навстречу опасности. Достаточно было её мощного предупреждающего окрика, чтобы горизонт тут же очищался. Отношения наладились. Вот только один, впрочем, самый важный вопрос терзал хозяйку. Татьяне Ивановне постоянно казалось, что Чаре не нравится еда, которой она её кормит. Никто ж не знал, что ела водолазиха, живя у бухгалтера. И спросить было не у кого. А Чара не отказывалась ни от чего. Как только сторожиха накладывала что-нибудь в её миску, она, выждав паузу, чтобы не показать, как проголодалась, подходила и съедала всё. Суп, кашу, творог, кефир. Что сама ела хозяйка, то и собаке давала. Всё честно, пополам. Даже, наоборот, порции Чары были явно больше. Но в те мгновенья, когда собачина отходила от миски, её взгляд был печален. «Э-хе-хе», – будто бы говорила она. У Татьяны Ивановны от этих «э-хе-хе» душа наизнанку выворачивалась. Кто держал собак, знает, как они умеют выражать глазами свои чувства. Сторожиха посоветовалась со знающими людьми и поехала на рынок за говяжьими костями. Увидев цены на пустые голяшки, Татьяна Ивановна похолодела. Прикинув в уме свои возможности, она купила две блестящие косточки и небольшой, на полкило, кусочек грудинки на суп. Вернувшись на базу, сторожиха, втайне гордясь собой, протянула Чаре голяшку. Та обнюхала лакомство, немного поразмыслила и осторожно взяла его зубами. Потом легла на свою подстилку, честно, несколько раз попыталась что-то соскрести с кости, но, убедившись, что кто-то очень тщательно проделал это до неё, положила на косточку голову и заснула. «Оставила на десерт», – ласково подумала Татьяна Ивановна. Вечером Чара поела каши, сходила в свой угол и вернулась с голяшкой, которую аккуратно положила в пустую миску. «Э-хе-хе» по-прежнему стояло в её глазах. Сторожиха вздохнула и достала из холодильника грудинку, из которой завтра хотела наварить на неделю супа. Счастливая собака схватила сырое мясо. В её глазах читалось «О-го-го!» и даже «Ну, ваще!» «Придется ехать завтра за мясом, – раздумывала Татьяна Ивановна. – Если давать ей грамм по триста в день, как-нибудь протянем. Ну, откажусь от сдобного печенья. Перейду на сухари. Сахар покупать перестану. Варенье есть. Да и без мяса сама прекрасно обойдусь. Можно минтая купить». С этими мыслями Татьяна Ивановна и заснула. Утром первое, что она увидела, это был кусок грудинки, лежащий на ней. Прямо поверх одеяла. Не весь, конечно. Чара отгрызла ровно половину. Она сидела рядом с кроватью и весело смотрела на хозяйку. Взгляд водолазихи будто говорил: «Неправильно это, в одну харю кушать. Приятного аппетита, подруга». В конце марта снежный покров, казавшийся вечным, стал на глазах оседать. Ньюфаундлиха Чара и так-то почти всё время проводила во дворе. Она каждое утро раскапывала где-нибудь на солнечном месте ложбинку, ложилась туда и наблюдала за происходящим. Ей хорошо видно было и суетящуюся по хозяйству Татьяну Ивановну, и мелькающие вдали, между деревьев, машины. А теперь, когда на календаре заканчивался первый месяц весны, на пригорках, среди рыхлого снега, оттаяли первые чёрные проплешины. У Чары появилось ещё одно занятие. Она каждый день по нескольку раз обходила территорию, изучая оголяющуюся и пахнущую новой жизнью землю. Им хорошо было вдвоём. Ни сторожиха, ни собака не любили шумных компаний. За весь снежный сезон, с ноября по март, всего лишь два раза приезжали сотрудники фирмы. Одна и та же компания, состоящая из директора, какого-то незнакомого гостя и двух девиц. В первый свой приезд, в начале марта, они истопили баню, нажарили мяса, что-то весело покричали в гостевом домике, переночевали и уехали. Татьяна Ивановна убирала за ними полдня, а вечером, у телевизора, со смехом сказала Чаре: – Представляешь, они всё, что не доели, с собой увезли. Во, времена пошли. Только пару кусков хлеба оставили. Ну, я тебе и не предлагаю. Что ж, у нас с тобой своего хлеба нет, что ли? Одно хорошо, за уборку мне приплатили. Я завтра съезжу, на эту прибавку тебе гостинец куплю. Чара не возражала против такого грамотного вложения премиальных. Но явно загрустила. Она не хотела расстраивать хозяйку. Утром, перед отъездом, гости отдали собаке остатки шашлыка. И она съела их, даже не подумав в тот момент о своей подруге. Язык и челюсти сработали мгновенно, опередив сознание. Да и что там было есть? На один зуб. Хорошо, Татьяна Ивановна чем-то занята была, не видела этого эгоистичного поступка своей воспитанницы. А теперь, услышав о том, как сторожиха собирается распорядиться премией, Чара совсем заскучала. Мало того, что в одно лицо слопала шашлык. Он хоть был и холодный, но вполне. Правда, могли бы и не портить свинину специями и жаркой, но и так сошло. И что самое противное. Одна из девиц, дыхнув похмельно-никотиновым амбре, предложила Чаре свою дружбу. И даже попыталась поцеловать в нос. Только имидж дружелюбной, человеколюбивой породы не позволил водолазихе откусить гостье пол-лица. Чара лишь отвернула морду, чуть слышно рыкнув. – Она со мной разговаривает, – счастливо икнула девица, потрепала собаку за ухом и пошла в дом. Там она собрала со всех тарелок недоеденный шашлык и принесла угощение Чаре. Собаке до сих пор был противен тот её поступок. А от угрызений совести замучила изжога. Она с той поры уже выпила полведра воды. Татьяна Ивановна даже забеспокоилась, вспоминая, чем кормила сегодня подругу. «Суп, что ли, пересолила?» – подумала она. А на следующее утро, заперев дом со спящей внутри после завтрака Чарой, сторожиха уехала на рынок. На ужин Татьяна Ивановна торжественно вручила питомице кусок грудинки. Чара печально посмотрела на хозяйку и ушла в свой угол. Мясо осталось лежать в миске. Сторожиха не просто забеспокоилась. Она запаниковала. Убрав говядину, она слегка разогрела остатки супа и налила собаке. Водолазиха тут же подскочила и моментально расправилась с едой. Татьяна Ивановна снова предложила Чаре грудинку. Та опять отвернула морду, всем своим видом показывая, что ей это мясо до лампочки. Тогда сторожиха сообразила. Она на глазах у собаки разрезала грудинку ровно на две части и половину отдала ей. Не помогло! Чара с тем же презрением посмотрела на аппетитный кусок. Знала бы Татьяна Ивановна, чего ей это стоило! В конце марта приехала та же компания. Чара сразу же сделала вид, что очень рада гостям. В этот приезд случилось происшествие. Ну, как происшествие. Уже горели дрова в мангале. Уже после бани в натопленном домике гости выпили под какие-то закуски. Уже та самая девица, быстро опьянев, вспомнила о своей любви к животным и снова пыталась поцеловать сидящую во дворе рядом с мангалом Чару. И собака даже позволила той это сделать! На что не пойдёшь ради достижения высшей цели! А гость директора, увидев, что его временная подруга целуется с собакой, велел девице умыться и тщательно почистить зубы. И даже пополоскать ротовое отверстие слабым раствором марганцовки. Брезгливый попался. Как раз и угли поспели. Директор и его гость вышли насаживать подготовленное мясо на шампура. И не смогли найти тазик с мясом, стоящий на столике у мангала. Как сквозь землю провалился. Уже стемнело. И пропажу искали с фонариками. Подключилась даже перепуганная Татьяна Ивановна. – Какие воры! – чуть не плакала она. – Тут же Чара! Она хотела показать на собаку, но не обнаружила её. Покричала немного, но бесполезно. Водолазиха не откликалась. Гости побегали немного, но быстро замёрзли и решили, что мясо вредно. Тем более, что стол в домике был завален другими закусками. Утром, перед отъездом, директор зашёл в сторожку к Татьяне Ивановне. Покачивая головой, заглянул в холодильник. –Вот чудеса, – сказал он. – Я же сам его мариновал. Чара в ответ дружелюбно помахала хвостом. Сторожиха виновато пожала плечами и выдвинула версию: – Тут, по соседству, бригада узбеков заселилась. Их на стройку какую-то привезли. Они маленькие такие, вечно голодные. Чара их знает уже, могла и не залаять. - Они ж мусульмане, - сказал директор. – Свинину не едят. - Эти, которые в России поживут, всё подряд кушать начинают, - произнесла сторожиха. – Они у себя дома мусульмане, а здесь – просто работяги. – Ладно, – буркнул директор. – Переживём. Перед гостем только неудобно. Он, директор, так-то неплохой мужик был. И Чару спас, когда её хозяин бывший умер. Когда все разъехались, собака запросилась во двор. Минут через десять она стукнула лапой по двери снаружи. Это у них сигнал такой был. Типа, прогулка закончена, открывай. А в этот раз Чаре и не тявкнуть было. Пасть у неё занята была. В ней висел тазик с подмороженной за ночь свининой. Нарезанной на порционные кусочки и пересыпанной репчатым луком. – Ты! – ахнула Татьяна Ивановна. Она подхватила тазик и поставила на стол. – И что мне теперь с этим делать? Сторожиха достала редко используемый мобильный телефон и набрала номер директора. – Да, Пал Петрович, Чарочка нашла где-то. Не успели, видно. Спугнула их. Нетронутое, Пал Петрович. Только подмёрзшее. Хорошо. Спасибо. Я не ем свинину. До свиданья. Татьяна Ивановна пересыпала мясо в пакет и сунула его в морозилку. И тут её вдруг осенило. – Это ты мне? – воскликнула она, глядя Чаре прямо в глаза. – Думаешь, я расстроилась, что они меня не угостили в прошлый раз? И поэтому грудинку не ела? А сейчас будешь? Сторожиха распахнула холодильник и достала из вакуумного контейнера тот самый кусок говядины. Она уже устала его то замораживать, то снова размораживать. То есть, конечно, не один, а два куска. Татьяна Ивановна положила в собачью миску один из них. Мясо тут же исчезло в пасти у Чары. Тогда женщина положила в миску второй кусок. Видели бы вы взгляд водолазихи! Теперь её совесть перед хозяйкой была чиста. __ Леонид Блох

Она любила чай с лимоном и кофе с молоком. Любила свой дом и, возвращаясь вечером с работы, так и говорила: «Здравствуй, дом!», - хотя жила на пятнадцатом этаже в небольшой квартире. Любила звёзды на небе и любую погоду, сладкие яблоки, хурму и осенние дыни. По вечерам она звонила бабушке, читала книги про солнечную Италию и пекла печенье. В её доме пахло ванилью и шоколадом. Иногда, по выходным, в дверь деликатно стучала соседская собака, долго вытирала лапы о коврик в прихожей и, немного стесняясь, съедала половину её обеда. Как-то незаметно, она изменила расписание своих визитов и стала приходить в остальные дни к ужину. А потом хозяева собаки попросили приютить её навсегда, так как уезжали в другой город. Могли бы и не просить, собака уже давно с ней обо всём договорилась и даже перенесла свои вещи: ужасного плюшевого медведя без уха, поводок, облезлый коврик. Теперь они вместе пекут по вечерам печенье и гуляют под проливным дождём. Она пришила медведю новое ухо, научилась сладко и безмятежно засыпать под близкое сопение и счастливые вздохи, понимать, как необходимы для здоровья собак грязевые ванны, научилась тактично корректировать недостатки её воспитания и поведение в общественных местах и начала вязать специальный собачий полосатый шарф для зимы. Собака ведёт учёт продуктовых запасов, придирчиво пересчитывая пакеты с крупой, следит за политической обстановкой в стране, просматривая вечерние новости по ТV, разрешает греть об себя ноги, ждёт её с работы, завернувшись в меховой плед и печально поедая печенье. Вместе они любят поездки к бабушке в деревню, встречаться вечером в прихожей, смотреть на звёзды с балкона, читать об удивительных осенних туманах Флоренции, сладких винах и горячих супах тосканских тратторий. В деревне они едят оладьи, клубнику с молоком, гадают на ромашках, гоняются за стрекозой, купаются в теплом озере и кормят толстых, сварливых уток. Всё случилось зимним вечером, в декабре, когда вместе с ними в лифт зашёл их новый сосед и наступил собаке на лапу. Он долго просил прощения, извинялся, говорил, что это вышло случайно. На следующий день зашёл узнать, как чувствует себя лапа и загладить свою вину букетиком цветов и кусочком запечённой индейки, выпил три чашки чая, съел у них всё печенье, за что опять извинялся. Собака старательно хромала ещё три дня, ела "извинительные" котлеты и простила его окончательно, получив в подарок на Новый год новый коврик. Теперь им в тысячу раз стало интересней смотреть на звёзды: он показал им Млечный Путь, туманности, созвездия и планеты. Она довязала специальный полосатый собачий шарф и теперь вяжет специальный мужской, тоже полосатый. Они обожают гулять зимними вечерами в парке втроём и любоваться тихим снегопадом. Редкие, спешащие мимо них прохожие вдруг замедляют шаг, оборачиваются, а потом бегут дальше, изумлённо восклицая: «Чёрт возьми! Я только что видел, как улыбается собака! Та, в полосатом шарфе!» А глубокой ночью, когда город крепко спит, на небе просыпается Большая медведица. Она на цыпочках подходит к Малой медвежке, поправляет на ней одеяльце, ласково целует, оставляет рядом горшочек с мёдом и осторожно уходит обратно. Иногда, совершенно случайно, она задевает своим толстым, мохнатым боком звезду и та падает вниз, на землю. Медведица, выпив чашечку чая с малиновым вареньем, укладывается в свой небесный гамак, укрывается пледом из нежной туманности и сладко засыпает. ... А город спит и ничего не знает... __ Анна Богданова

Марина впервые услышала вой в субботу, когда возвращалась с ночной смены. Протяжный, тоскливый – от него дрожь по спине. Остановила машину у дома, прислушалась. Вой шёл откуда-то со стороны их участка. Вышла из машины – и увидела. У самого забора, там, где старая рябина растёт, сидел пёс. Небольшой, рыжеватый, худой так, что рёбра проступали. Морда задрана к небу, и воет, воет. – Эй, ты! – крикнула Марина. – Брысь отсюда! Всех перебудишь! Пёс замолчал, опустил голову. Посмотрел на неё – и в этом взгляде было что-то такое, что Марина невольно отступила. – Иди уж, – махнула рукой Марина устало. – Некогда мне. Легла спать под утро, а в голове всё этот вой крутился. – Слышала ночью собаку? – спросила утром свекровь Зинаида Фёдоровна, когда Марина вышла на кухню. – Всю ночь выла, зараза! Я уж думала, соседский Барбос, перед покойниками они так воют. – Не Барбос, – отозвалась Марина. – Бродячий какой-то. У нашего забора сидел. – Вот ещё! – всполошилась свекровь. – Гнать надо! Это ж к беде, когда чужая собака у дома воет. Я соль во двор посыплю, отвадит. Марина промолчала. Не верила она в эти приметы. Хотя, мать её, царствие небесное, всегда говаривала: собака никогда просто так не воет. Либо смерть чует, либо горе. Вечером муж Олег вернулся с работы поздно, злой как чёрт. – Опять сокращения, – бросил портфель в угол. – Третий раз за полгода! Скоро половину цеха на улицу выкинут. – Авось, пронесёт, – попыталась успокоить Марина. – Ты же у них лучший мастер. – Ага, лучший, – скривился Олег. – Все лучшие. А начальству плевать. Им бы бумажки красивые сделать да премию себе нарисовать. Сели ужинать молча, каждый думал о своём. Шестилетний Костик клевал носом над тарелкой – в садике набегался. Зинаида Фёдоровна вязала, губы поджала – знак, что разговаривать не надо. Ночью вой повторился. Протяжный, заунывный. Марина вскочила, подошла к окну. Пёс сидел на том же месте, у рябины. Олег проснулся, заругался сквозь сон: – Что за чертовщина! Прогнать надо мерзавца! Выскочил во двор в трусах и тапках, орал, размахивал руками. Пёс отбежал метров на десять, сел. Олег швырнул в него палкой – не попал. Вернулся в дом, хлопнув дверью так, что стёкла зазвенели. – Завтра отраву положу, – пообещал он. – Надоело! – Олег, нельзя же так, – начала было Марина. – Можно! – рявкнул муж. – Ещё чего, из-за какого-то пса всю семью будить! Марина легла, но заснуть не смогла. Лежала, смотрела в потолок. А в голове крутилась одна мысль: что если мать была права? Что если и правда к беде? Утром пошла к забору. Пёс лежал под рябиной, свернувшись калачиком. Голову поднял, посмотрел. Не убегает, не рычит – просто смотрит. – Ты чего тут ошиваешься? – спросила Марина тихо. – Дом свой есть? Хозяева? Пёс заскулил тихонько. Встал, подошёл к забору. Стал лапами скрестись, рыть землю. Марина нагнулась, присмотрелась. Под забором ямка была – пёс явно пытался подкоп сделать. – Зачем тебе к нам? – недоумевала Марина вслух. – Чего надо? Пёс прекратил копать, уставился на неё. – Ладно, – вздохнула Марина. – Подожди тут. Вернулась с миской воды и остатками вчерашнего борща. Просунула под забором. – На, ешь. Только выть прекрати, а то муж точно отравит. Так прошла неделя. Каждую ночь – вой. Олег всё злее становился, свекровь причитала про дурные знаки. А Марина продолжала носить псу еду. Но пес все-равно худел на глазах. – Слушай, Марин, – сказала соседка Галка через забор, – а ты знаешь, чей это пёс? – Бродячий, наверное. – Ну да, как же, бродячий, – хмыкнула Галка. – Я вчера с Ниной Сергеевной разговаривала, та что в доме через два от вас живёт. Она говорит, эта собака раньше у Кудряшовых жила. Помнишь Кудряшовых? Марина вспомнила. Пожилая пара, тихие, интеллигентные. Давно уж переехали куда-то. Дом продали молодой семье. – Ну и что? – А то, что у них сын был. Олег звали, кажется, или Игорь. Точно не помню. Так вот, он год назад погиб. На дороге. Пьяный водитель сбил. Мурашки побежали по спине у Марины. – И? – И говорят, что пёс этот был их сына. После похорон убежал из дома, искали его месяц – не нашли. А теперь, вишь, вернулся. Только дома-то уже нет. Чужие люди живут. Вот он и воет. По хозяину тоскует. – Бабушкины сказки, – отмахнулась Марина, но сердце дрогнуло. Вечером рассказала эту историю за ужином. Олег фыркнул: – Ерунда всё это. Собаки не помнят столько времени. – Помнят, – неожиданно подала голос Зинаида Фёдоровна. – Ещё как помнят. У меня в деревне соседка была, так у неё собака четыре года ждала сына с войны. Каждый день на дорогу выходила. А когда он погиб – выла неделю, а потом сдохла прямо на крыльце. Повисла тишина. Костик испуганно посмотрел на бабушку. – Мам, а наш пёс тоже умрёт? – спросил мальчик тихо. – Не наш он, – буркнул Олег. – И вообще, хватит об этом! Ночью Марина не выдержала. Когда снова начался вой, накинула халат и вышла во двор. Подошла к забору. Пёс сидел, задрав морду. Выл так, будто душу из себя вытягивал. – Ты что хочешь? – прошептала Марина. – Что ты от нас-то хочешь?! Пёс замолчал. Повернул голову к дому Кудряшовых. Вернее, к тому дому, что когда-то им принадлежал. Заскулил, словно звал кого-то. – Хозяина твоего нет, – сказала Марина. – Понимаешь? Нет его. Давно уж нет. Протянула руку, погладила собаку по голове. Пёс не отстранился. Закрыл глаза. Так они и сидели. Женщина и собака. Под звёздным небом, в тишине ночного посёлка. – Пойдём, – сказала Марина. – Пойдём домой. Он не вернётся. Но ты можешь у нас жить. Хочешь? Пёс открыл глаза. Посмотрел долго, изучающе. Будто решал – верить ли. – Пойдём, – повторила Марина. – Я обещаю – мы тебя не обидим. Встала, пошла обратно. Пёс поднялся следом. Брёл медленно, устало. Марина оглянулась – он идёт. . Марина открыла калитку. – Заходи. Пёс замер на пороге. Потом сделал шаг. Ещё один. Переступил порог. В эту ночь вой не раздавался. Утром Олег спустился на кухню и обомлел. На старом коврике у печки спал рыжий пёс. Марина варила кашу. – Ты что, приволокла эту шавку в дом?! – взорвался муж. – Тише! – шикнула Марина. – Костика разбудишь. – Я сказал – никаких собак в доме! - А я сказала – оставляем, – спокойно ответила Марина. – И точка. Олег смотрел на жену во все глаза. Она никогда ему не перечила. Никогда. – Марина, ты... – Я всё решила, Олег. Собака остаётся. Если не нравится – дверь вон там. Повисла тишина. Пёс приподнял голову, посмотрел на них. Спокойно, без страха. – Да чтоб ей, – Олег махнул рукой. – Делай что хочешь! Хлопнул дверью, ушёл на работу. Зинаида Фёдоровна, наблюдавшая сцену из коридора, только головой покачала: – Ох, Маринушка, довела ты мужика. Из-за какой-то псины. – Не псины, мама, – тихо ответила Марина. – Не псины. Назвали пса Рыжим – по цвету шерсти. Костик первым подружился с ним. Оказалось, собака знает команды, умеет приносить мячик, не лает без дела. Воспитанная, короче. Рыжий прижился быстро. Спал в прихожей, ел немного, на улицу просился. Идеальный пёс. Но было в нём что-то. Будто ждал чего-то. Часто вставал ночами, подходил к двери, принюхивался. Через две недели случилось. Олег пришёл с работы чёрный как туча. – Всё, – сказал он, садясь за стол. – Уволили. С завтрашнего дня я свободен. Марина похолодела. – Как уволили? – А вот так! Сокращение штата. Половину мастеров вычеркнули. Я в их числе. – Но ты же... – Что я?! – взорвался Олег. – Лучший мастер? Опытный специалист? Да им плевать! Им молодых подавай, которым копейки можно платить! Ударил кулаком по столу. Костик вздрогнул, прижался к Марине. Рыжий, дремавший в углу, поднял голову. – Что теперь делать будем? – прошептала Марина. – На одну мою зарплату нам не прожить. – Вот именно! – Олег встал, начал мерить шагами кухню. – Кредит за дом платить надо, машина на ладан дышит, ребёнка кормить. А у меня ни работы, ни перспектив! – Найдёшь что-нибудь, – попыталась успокоить Марина, хотя сама понимала – с работой в посёлке туго. – Ага, найду! Мне сорок пять, кому я нужен? Следующие дни были как кошмар. Олег пил. Не сильно, но часто. Раздражался по пустякам. С матерью ругался, на Костика орал. Марина ходила на работу как на каторгу – вернёшься домой, а там новый скандал. Рыжий в это время стал странно себя вести. Ходил за Олегом по пятам. Смотрел, не отрываясь. Когда муж пил – ложился у его ног, скулил тихонько. – Убери ты свою шавку! – рявкал Олег. – Сил нет смотреть на неё! Но Рыжий не отставал. В четверг вечером Марина задержалась на работе. Инвентаризация, руководство заставило остаться. Вернулась к одиннадцати. Дом тёмный, во дворе тихо. Странно – обычно муж телевизор до полуночи смотрит. Открыла дверь – и увидела. Олег лежит на полу в прихожей. Без сознания. Рядом пустая бутылка. А над ним стоит Рыжий, лает, царапает лапой, тянет за рукав. – Олег! – кинулась Марина к мужу. Щупала пульс – слабый, но есть. Дыхание поверхностное. Запах алкоголя стоял такой, что дышать нечем. – Мама! – заорала Марина. – Мама, вызывай скорую! Зинаида Фёдоровна выскочила из комнаты, ахнула. – Господи, что с ним?! – Не знаю! Вызывай скорую, быстро! Рыжий не отходил от Олега. Скулил, облизывал лицо. Марина вдруг поняла – если бы не пёс, она могла бы найти мужа слишком поздно. Алкогольное отравление, врачи потом сказали. Ещё немного – и не откачали бы. В больнице Олег пролежал три дня. Вернулся домой осунувшийся, постаревший. – Прости, – сказал он Марине, когда остались одни. – Я не знаю, что на меня нашло. – Тише, – положила она руку ему на плечо. – Главное, что всё обошлось. – Собака спасла, да? – Олег посмотрел на Рыжего, лежавшего у двери. – Я помню смутно - она лаяла, не давала мне уснуть. Я пытался её прогнать, а она царапалась, выла. Марина кивнула, не доверяя себе говорить. – Странно всё это, – продолжил Олег. – Будто он знал. Будто специально не давал мне отключиться. – Может, и правда знал. Олег помолчал, потом позвал: – Рыжий, иди сюда. Пёс подошёл осторожно. Олег протянул руку, погладил его по голове. Рыжий лизнул ему руку. И в глазах собаки что-то изменилось. Прошло полгода. Олег нашёл работу – не такую престижную, как прежде, но стабильную. Бросил пить. С семьёй стал мягче. Рыжий стал полноправным членом семьи – Зинаида Фёдоровна подкармливала вкусненьким, даже Олег теперь по вечерам с ним гулял. Марина стояла у окна, наблюдая, как муж и собака возвращаются с прогулки. Олег что-то рассказывал Рыжему, тот внимательно слушал. – Мам, а откуда Рыжий взялся? – спросил как-то Костик. Не знаю, сынок, – ответила Марина честно. – Просто пришёл. Когда нам было плохо – пришёл. – И помог? – И помог. – Наверное, он добрый волшебник, – решил мальчик. – В собачьей шкуре. Марина улыбнулась. Может, Костик был и прав. Кто знает. А ночью ей приснился сон. Молодой парень стоит у дороги, гладит рыжего пса. Пёс скулит, трётся о ноги хозяина. – Иди, – говорит парень. – Не волнуйся за меня. И растворяется в утреннем тумане. Марина проснулась в слезах. Встала, подошла к прихожей. Рыжий спал на своём коврике. Спокойно, размеренно дыша. Пёс открыл один глаз, посмотрел на неё. И снова уснул. А утром, когда все завтракали, Костик вдруг сказал: – Мам, а Рыжий улыбается. Смотри! И правда – морда у пса была какая-то довольная. Будто он выполнил своё предназначение. Марина подошла, присела рядом, обняла собаку. Та положила ей голову на колени. – Мы тебя любим, – шепнула Марина. Рыжий тихонько вздохнул. И закрыл глаза, доверчиво прижавшись. Где-то далеко, за пределами этого мира, молодой парень стоял у светлой реки и улыбался. Его друг нашёл новый дом. И новую любовь. А значит, всё правильно. Всё, как должно быть. __ Ирина Чижова

ВОСЕМЬ ЖИЗНЕЙ Он стоял над маленьким серым котенком. Грязный и вонючий со слежавшейся шерстью лежал не шевелясь. Человек наклонился и поднял его. В нос ударил резкий запах. Он поморщился. Бедняга давно был мертв. Ну нельзя же его бросать так, надо похоронить. Человек пошел вперед держа маленькое худое тельце в правой руке. Тут совсем рядом была такая светлая полянка с зеленой травой. Взяв лопату приготовленную для поездки на дачу человек пошел туда. Положив котенка на землю он принялся копать ямку. Потом встал на колени и попытался произнести молитву. И вдруг осознал, что забыл так хорошо заученные в детстве слова. Он мучительно пытался что-то вспомнить, но проклятая память как назло категорически отказывалась помогать. Пробормотав что-то на счет сочувствия и лучшего мира для всех он взял на руки маленькое существо и погладив его шерстку положил в вырытую яму. Левая рука дернулась. Что за черт, прости Господи, - подумал он и замер. Нет, не может быть. Это только рука. Лопата оказавшаяся в правой руке уже набрала землю. Человек осторожно отложил её в сторону и наклонившись вниз достал серое существо. Превозмогая отвращение и страшную вонь он прижал маленькое тельце к уху и задержав дыхание прислушался. Ничего не слышно. Человек собрался положить его назад и вдруг. Вдруг маленькое существо всхлипнуло и открыло глаза. - “Господи, Боже ты мой", - выдохнул человек. Котенок дернулся и тихонько запищал. Не мяукнул, а именно запищал. Человек поднес его к самому лицу и тогда маленькое серое существо закричало во всё своё маленькое горло. Подхватив его и забыв про лопату человек бросился к машине и помчался к давнему другу детства работавшему ветеринаром. Ворвавшись в приёмную и промчавшись мимо очереди он влетел в кабинет и задыхаясь сказал: - “Вот!” Врач оставил большую собаку и подошел к маленькому серому котенку. А через пару месяцев наступило Рождество и сидя за праздничным столом они смеялись вспоминая этот случай, а маленький толстый котенок лежал на коленях у своего спасителя и мурлыкал. Лопата так и осталась на светлой полянке. И слава Богу что она не пригодилась. Счастье иногда сильнее смерти. Иногда. __ Олег Бондаренко

- Витя, ты чаю будешь? – окликнула из кухни соседка Зинаида Петровна. Она частенько заходила к нему – то пирожки принесёт, то борщ. Говорила: «Один ведь, как перст. Кушать надо». – Не надо, Зин, – махнул он рукой, не оборачиваясь. Год прошёл. Целый год. А он всё никак не мог себе простить. Чёрт бы его побрал, тот день. Торопился он тогда. В город ехать надо было, к нотариусу. Бумаги какие-то жене покойной подписать. Нервы на пределе, голова гудит, а тут Джулька, его собака. Обычная дворняжка с умными глазами и вечно виляющим хвостом. После того, как Анечка умерла, только она одна и осталась. Единственное живое существо в доме, которое встречало его с работы, радовалось каждому его появлению. И вот в тот день на утренней прогулке она крутилась под ногами. То понюхает что-то у обочины, то назад метнётся. Поводок натягивался, ослабевал. – Джулька, да стой ты! – рявкнул он тогда. Дёрнул поводок. Сильно так дёрнул. Она взвизгнула. А он не остановился. Продолжал идти, злясь на весь мир. На себя. Остановились они на трассе. Фуры мимо грохочут, легковушки летят. Он телефон достал – позвонить хотел, время уточнить. И вот тут... Рывок. Карабин расстегнулся, и пустой поводок остался в руке. Джулька метнулась через дорогу. Он кричал. Бежал за ней, размахивая руками, останавливая машины. Но она исчезла в придорожных кустах. Просто растворилась. Искал он её. Три дня ходил вдоль трассы, окликал, свистел. Потом сдался. Решил – погибла. Под колёса попала или замёрзла где-то в лесу. Виноват он. Накричал, дёрнул. Вот и наказание. А вчера позвонили. – Здравствуйте, это Виктор Сергеевич? У вас была собака? Женский голос. Молодой. Чуть напряжённый. – Была. – Мы из приюта «Надежда». У нас тут, в общем, к нам собаку привезли. По чипу ваш номер. Вы не могли бы подъехать? Сердце ухнуло вниз. – Какая собака? – Рыжая дворняга. Старенькая уже. Хромает на заднюю лапу. Он молчал. Сжимал телефон так, что побелели костяшки пальцев. – Вы приедете? – переспросила девушка. – Приеду. И вот сейчас он стоял у окна и не мог заставить себя двинуться с места. Ключи от машины лежали на столе. Куртка висела в прихожей. Всего-то час езды. Но он боялся. Боялся, что это не она. И боялся, что – она. Приют встретил его лаем. Десятки голосов – тонких, хриплых, отчаянных – слились в единый вой. Виктор прикрыл дверь машины и замер. Руки дрожали. «Дурак старый, – подумал он. – Чего трясёшься, как осиновый лист?» Но ноги словно приросли к асфальту. – Виктор Сергеевич? – из калитки вышла девушка. Молодая, в потёртой куртке, волосы убраны под вязаную шапку. – Я Света. Мы вчера разговаривали. Он кивнул. Горло перехватило – слова не шли. – Идёмте. Она в дальнем вольере. Они шли мимо клеток. Собаки бросались к решёткам, скулили, царапали прутья лапами. Виктор смотрел под ноги. Снег хрустел под подошвами. – Знаете, – заговорила Света, – её к нам только позавчера привезли. Родственники одной бабушки. Та умерла, а они собаку не могут себе оставить. – Бабушки? – Ага. Вера Ивановна. Жила у трассы, в домике таком. Говорят, она собаку подобрала ещё год назад. Лечила её. Лапа у неё была сломана, видимо, машина зацепила. Бабушка её выходила, но со двора не выпускала – боялась, что снова на дорогу выбежит. Виктор остановился. – На ошейнике номер был? - Был. Но цифры стёрлись почти. Бабушка пыталась дозвониться, но не получалось – то не тот номер набирала, то... В общем, не судьба. А потом решила, что хозяин сам бросил. Типа, раз не ищет. Виктор сжал руки в карманах. Ведь она была жива. Всё это время жива. А он даже не пытался продолжать искать после тех трёх дней. – Вот, – Света остановилась у дальнего вольера. – Тут она. Виктор поднял глаза. И увидел свою Джульку. Она сидела в углу на старом одеяле. Рыжая шерсть потускнела, морда поседела. Одна задняя лапа подвёрнута под себя – хромала, видать, до сих пор. Собака подняла голову. Посмотрела на него. И замерла. Виктор сделал шаг вперед. Второй. Пальцы сжали холодные прутья решётки. – Джулька? – прохрипел он. Голос предательски дрогнул. Собака дёрнулась. Уши встали торчком. – Это я. Девочка моя, это я. Она поднялась. Прихрамывая, сделала несколько шагов к решётке. Остановилась в метре от него. Просто стояла и смотрела. Виктор опустился на колени прямо в снег. Протянул руку сквозь прутья. - Прости меня, – выдохнул он. – Прости, дура рыжая. Я кричал тогда. Дёрнул тебя. А потом бросил искать. Решил, что умерла ты. Испугался, понимаешь? Слёзы потекли сами. Собака шагнула вперёд. Ещё один шаг. Осторожно, будто проверяя – не исчезнет ли он. Виктор замер. Даже дышать перестал. И тогда Джулька подошла совсем близко. Ткнулась холодным носом в его ладонь. Лизнула пальцы. – Открыть? – тихо спросила Света, стоявшая рядом и незаметно смахивавшая слезу. Виктор кивнул. Щёлкнул замок. Дверь вольера распахнулась. И Джулька, хромая, неуклюже, но кинулась прямо к нему. Прижалась к ноге и забила радостно хвостом. Виктор обнял её. Зарылся лицом в рыжую шерсть. – Домой поедем, – прошептал он. – Слышишь? Домой. И больше никуда я тебя не отпущу. Никуда. Джулька тихонько заскулила. И еще сильнее завиляла хвостом. – Она плохо ест, – тихо сказала Света, присев рядом на корточки. – Первые дни вообще отказывалась. Мы думали, ну, вы понимаете. Бывает так – собака в приют попадает и просто гаснет. Особенно старые. Они ведь привязываются к людям сильнее, чем мы думаем. - Я знаю, – хрипло выдавил Виктор. – Я всегда знал. Он погладил Джульку по голове. Она открыла глаза – мутные, уставшие – и посмотрела на него. И в этом взгляде было всё. – Света, – Виктор поднял глаза, – а она сможет? Ну, в смысле, поживёт ещё? Девушка вздохнула. – Ветеринар говорит – сердце слабое. Лапа срослась неправильно, поэтому хромает. Зубов почти не осталось. Но знаете, Виктор Сергеевич, я тут уже три года работаю. И видела всякое. Собаки – они не как люди. Они умирают не от болезней. Они умирают от тоски. А если есть, ради кого жить… Она не договорила. Но и не надо было. Виктор понял. Он осторожно поднялся на ноги. – Поехали домой, девочка, – прошептал он. – К нам Зинаида Петровна котлет наготовила. Ты ведь котлеты любишь? И на диване будешь спать. На моём диване. Который я тебе всегда запрещал, помнишь? Больше не буду. Спи, где хочешь. Только не уходи, ладно? Джулька лизнула его в щёку. И Виктор почувствовал – впервые за год – как что-то внутри оттаивает. – Спасибо, – обернулся он к Свете. – Берегите её, – кивнула та. – И себя берегите. Виктор усадил Джульку на переднее сиденье, укутал старой курткой. Сам сел за руль. Завёл машину и поехал домой. Зинаида Петровна ахнула, увидев их на пороге. – Витя! Да это же, это Джулька?! – Она самая, – Виктор осторожно внёс собаку в прихожую, опустил на пол. – Нашлась. – Господи, – соседка всплеснула руками, опустилась на корточки. – Девочка ты моя! Исхудала-то как. Витя, веди её на кухню, я сейчас покушать ей дам! Джулька обошла квартиру медленно, прихрамывая. Обнюхала каждый угол, каждую знакомую вещь. Потом вернулась к Виктору и легла у его ног. – Вот и правильно, – кивнул он. – Остаёшься со мной. Зинаида накормила Джульку – понемногу, осторожно, чтобы не навредить. Собака ела жадно, давясь, будто боялась, что отнимут. – Тише, тише, – успокаивал Виктор, поглаживая её по спине. – Никуда не денется. Ешь спокойно. Вечером Джулька забралась на диван. Виктор не прогнал – как обещал. Просто укрыл её тёплым пледом, сел рядом. Включил телевизор, но не смотрел. Только гладил рыжую шерсть и молчал. А Джулька положила голову ему на колени и закрыла глаза. И хвост её слегка шевелился – совсем чуть-чуть, но шевелился. Виктор смотрел в окно. За стеклом падал снег – такой же, как год назад. Такой же, как в тот проклятый день на трассе. Но теперь всё было иначе. Впервые за год он не боялся завтрашнего дня. Потому что знал: завтра Джулька проснётся рядом. И послезавтра. И столько дней, сколько им отмерено. __ Ирина Чижова

Бездомный пёс привёл женщину к заброшенному дому: то, что она увидела внутри, перевернуло жизнь обоих Марина шла с работы уставшая. Ноги гудели после восьмичасовой смены в магазине, в голове – только одна мысль: добраться до дома, заварить чай и рухнуть на диван. Ноябрь выдался промозглым. – Эх, хоть бы уже зима скорее пришла, – пробормотала Марина себе под нос. – С морозом проще, чем с этой слякотью. Она свернула в переулок короткой дорогой к дому. Фонарь на углу уже месяц как не работал, и в сумерках приходилось идти почти на ощупь. Вдруг из-за мусорных баков послышалось тихое поскуливание. Марина остановилась. Прислушалась. Снова – жалобное, почти безнадёжное. – Собака, что ли? Она подошла ближе. В темноте едва различался силуэт – крупный пёс, мокрый, дрожащий. Шерсть свалялась, на боку виднелась рваная рана. – Господи, бедный, – Марина присела. – Кто тебя так? Пёс поднял морду. Глаза – тёмные, умные – смотрели с такой мольбой, что сердце сжалось. – Ты есть хочешь? Она полезла в сумку. Нашла недоеденный бутерброд с сыром, который брала на обед. – На, держи. Пёс проглотил кусок за секунду. Потом попытался встать, но лапа подогнулась, и он снова рухнул на землю. – Ранен что ли , – Марина достала телефон. – Сейчас позвоню в приют, может, заберут. Но пёс вдруг схватил её за край пальто. Не агрессивно – просто держал. И смотрел так, будто пытался что-то сказать. – Что ты хочешь? Он отпустил подол. Сделал шаг вперёд. Остановился. Обернулся. Снова посмотрел на Марину. – Ты куда-то меня зовешь? Пёс тихо гавкнул. Марина вздохнула. В голове промелькнуло: «Ну вот, ещё одна авантюра на мою голову». Но отказать не смогла. – Ладно. Веди. Пёс повёл её. Хромал, но упрямо шёл вперёд. Марина едва поспевала. Они миновали знакомый двор с детской площадкой, потом – заброшенную стройку, где лет пять назад начали возводить торговый центр, а потом бросили. Пёс остановился возле покосившегося деревянного дома на окраине. Дом явно был нежилым – окна заколочены, крыша провалилась в нескольких местах. Пёс подошёл к двери. Поскрёб лапой. Марина толкнула дверь – та подалась со скрипом. Внутри пахло сыростью и плесенью. Темнота. Марина включила фонарик на телефоне. – Эй, тут есть кто? Тишина. Пёс прошёл вглубь дома. Марина последовала за ним. В одной из комнат, в углу, на куче тряпья лежал старик. Неподвижно. – Дедушка? – Марина подбежала, опустилась на колени. – Вы живы? Старик приоткрыл глаза. Губы зашевелились: – Воды. – Сейчас, сейчас! – Марина достала из сумки бутылку с водой. Помогла приподнять голову. – Пейте. Старик сделал несколько глотков. Закрыл глаза. – Спасибо, – прохрипел он. – Думал всё. Конец. – Что с вами случилось? – Упал три дня назад. Ногу сломал, наверное. Встать не могу. Телефона нет. Никто не знает, что я тут. – Как же вы здесь оказались? – Живу тут. После того, как жену похоронил, квартиру продал. Деньги дочке отдал, она в Москве. А сам сюда перебрался. – Но почему? Можно же было... – Не хотел ей обузой быть. У неё своя жизнь, своя семья. – Старик усмехнулся. – Думал, справлюсь. Справлялся, пока не упал. Марина достала телефон: – Сейчас скорую вызову. – Малыш, – старик кивнул на пса. – Он за тобой пришёл. Умный. Я его нашёл щенком, выходил. А он меня теперь, выходит, спас. Пёс лёг рядом с хозяином, положил морду ему на руку. Скорая приехала через двадцать минут. Пока фельдшеры готовили носилки, Марина стояла рядом со стариком. – Как вас зовут? – Григорий Петрович. – А я Марина. Вы не переживайте, всё будет хорошо. – Малыша, – старик снова посмотрел на пса. – Возьмёшь? Марина растерялась: – Я не знаю. У меня квартира маленькая, я одна. – Некуда мне его деть. Никто не возьмет, старый он уже. Пожалуйста. Марина посмотрела на пса. Тот смотрел в ответ – всё так же умно. – Хорошо. Возьму. Григория Петровича увезли. Марина осталась с псом. – Ну что, пошли домой? Пёс гавкнул. Они шли обратно медленно – собака хромала сильнее. – Тебя к ветеринару надо, – сказала Марина. – Завтра схожу, узнаем, сколько лечение стоит. Дома Марина обработала Малышу рану на боку, накормила остатками курицы с обеда. Пёс ел жадно. Потом лёг на коврик у двери и уснул. Марина села рядом. Погладила по голове. – Малыш, говоришь, – пробормотала она. – Хотя ты вовсе не малыш. Здоровенный такой. На следующий день Марина взяла отгул на работе и отправилась с собакой к ветеринару. – Рана неглубокая, – сказал врач, осмотрев пса. – Заживёт. Лапа – растяжение, пройдёт само. А так вполне здоров. Возраст – лет восемь, не меньше. Но крепкий. – Сколько за приём? Услыхав сумму, Марина поморщилась. Но заплатила. – Приводите через неделю на осмотр, – сказал ветеринар. Вечером Марина позвонила в больницу, узнать о Григории Петровиче. – Состояние стабильное, – ответила медсестра. – Перелом был, наложили гипс. Недели через три выпишем. – А можно его навестить? – Приходите в часы посещения, с четырёх до шести. На следующий день Марина после работы поехала в больницу. Григорий Петрович лежал в палате на четверых. Рядом – пожилые мужчины, один храпел, второй смотрел телевизор. – Марина? – старик приподнялся на локте. – Ты пришла! – Конечно. Как вы? – Живу, – улыбнулся он. – Врачи говорят, быстро срастается всё. Повезло. – Малыш у меня. Я его к ветеринару водила, всё нормально. Лечится. – Спасибо тебе, девочка. Не знаю, чем отблагодарить. – Да ладно, что вы. Просто выздоравливайте. Они проговорили до конца посещений. Григорий Петрович рассказал о своей жизни – как работал инженером на заводе, как познакомился с женой, как растили дочь. – А потом всё рухнуло. Завод закрылся, пенсия мизерная. Жена заболела. Лечение дорогое. Пришлось квартиру продать. Сняли что попроще. А потом она умерла, и я опустился. – Дочь ваша знает, где вы? Григорий Петрович отвёл взгляд: – Не знает. Я ей сказал, что уехал в деревню к двоюродному брату. Не хотел, чтобы переживала. – Но ей же надо сказать! – Зачем? Она там, в Москве, устроилась. Работа хорошая, муж, дети. Я ей только мешать буду. Марина вздохнула: – Вы не правы. Но это ваше решение. Через две недели Григория Петровича выписали. Марина встретила его у больницы. – Куда вас отвезти? Старик растерялся: – Не знаю. В том доме теперь жить нельзя, небезопасно. А денег на жильё только на месяц аренды комнаты где-нибудь. – Поживёте у меня, – сказала Марина. – Пока не найдёте что-то постоянное. – Марина, я не могу так злоупотреблять вашей добротой. Это уже слишком. – Можете. У меня диван есть раскладной. И Малышу будет веселее с вами. Так Григорий Петрович поселился у Марины. Первую неделю он чувствовал себя неловко – старался не мешать, почти не выходил из комнаты. Но Марина настояла: – Григорий Петрович, вы что, думаете, я вас сюда привела, чтобы вы как мышь сидели? Давайте ужинать вместе. И называйте меня просто Мариной, без отчества. Постепенно старик освоился. Он начал готовить – простые, но вкусные блюда. Борщ, котлеты, пироги. – Жена научила, – объяснял он. – Говорила: мужик должен уметь готовить, а не только есть. Марина смеялась: – Моя бабушка то же самое говорила! А ещё Григорий Петрович чинил всё, что ломалось. Кран на кухне, дверную ручку, табуретку. – Руки золотые у вас, – восхищалась Марина. – Да ладно. Инженер всё-таки. Привык разбираться в механизмах. Однажды вечером Марина сидела на кухне, пила чай. Григорий Петрович присоединился к ней. – Марина, ты почему одна? Молодая, красивая. Должен же кто-то быть. Марина поморщилась: – Был. Разошлись год назад. Сказал, что я слишком скучная. Что ему нужна женщина, с которой интересно. Ну и ушёл к другой. – Дурак. – Да уж. Но я не держу зла. Наверное, он прав был – я действительно скучная. Работа-дом, дом-работа. – Это не скучно. Это стабильно. Надёжно. А стабильность – она тоже счастье. Марина улыбнулась: – Спасибо. Прошёл месяц. Как-то утром Марина проснулась от непривычной тишины. Обычно Григорий Петрович уже был на ногах – готовил завтрак, гулял с Малышом. Но сейчас – ни звука. Марина вышла из комнаты. – Григорий Петрович? Никто не ответил. Она заглянула в гостиную – диван был заправлен, старика нигде не было. На столе лежала записка: «Марина, прости. Не могу больше быть обузой. Ты и так слишком много для меня сделала. Устроился сторожем на стройку, там и жить буду. Малыша оставь у себя совсем. Спасибо за всё. Григорий». Марина похолодела. – Нет. Нет! Она схватила телефон, но номера Григория Петровича не было. – Малыш! – позвала она пса. Тот выбежал из комнаты, виляя хвостом. – Малыш, где он? Ищи! Пёс замер. Потом подбежал к двери, заскулил. – Покажешь? Малыш гавкнул. Они выбежали на улицу. Пёс повёл её знакомым маршрутом – к той самой заброшенной стройке. Марина бежала следом, сердце колотилось. – Только бы успеть. Только бы он не сделал глупости. Они добрались до стройки. Малыш подбежал к вагончику сторожа. Залаял. Марина распахнула дверь. Григорий Петрович сидел на койке, держа в руках фотографию. – Марина? Как ты нашла? – Малыш привёл, – она подошла, села рядом. – Григорий Петрович, вы что творите? – Я не могу жить у тебя вечно. Ты молодая, тебе свою жизнь строить надо. А я... – А вы что, думаете, мне с вами плохо? – Марина взяла его за руку. – Мне с вами хорошо. Впервые за долгое время я чувствую, что не одна. Что есть кто-то, кто ждёт дома. Кто приготовит ужин. С кем можно поговорить. Старик молчал. – У меня родителей нет, – продолжила Марина. – Они погибли, когда мне было десять. Бабушка вырастила, но она умерла пять лет назад. Я осталась совсем одна. И вот вы появились. Вы и Малыш. И мне больше не одиноко. Григорий Петрович вытер глаза: – Прости, девочка. Я думал, что делаю правильно. – Возвращайтесь домой. Пожалуйста. Он кивнул: – Хорошо. Вернусь. Они шли обратно молча. Малыш бежал впереди, радостно виляя хвостом. – Марина, – вдруг сказал Григорий Петрович. – А что, если я позвоню дочери? Расскажу, где я. Что со мной случилось. Ты права была. Она должна знать. Вечером Григорий Петрович набрал номер дочери. Марина сидела рядом, держала его за руку. – Алло, Оленька? Это я, папа. Голос в трубке – удивлённый, взволнованный: – Папа?! Где ты? Я уже полгода тебя не слышала! У дяди Коли телефон не отвечает! – Оля, прости. Я тебе соврал. Никакого дяди Коли нет. Я жил в заброшенном доме. Потом попал в больницу. Сейчас живу у одной доброй девушки. – Папа, как ты мог? Почему не сказал? Я бы приехала! – Не хотел мешать. – Мешать?! Папа, ты мой отец! Ты никогда не будешь мне мешать! Григорий Петрович плакал. – Прости, доченька. Прости. – Я завтра же приеду. Диктуй адрес и жди меня. На следующий день приехала Ольга. Высокая, статная женщина лет тридцати пяти, в дорогом пальто. Она вошла в квартиру, увидела отца – и бросилась к нему. – Папа! Они обнялись. Марина стояла в стороне, стараясь не мешать. Потом Ольга обернулась: – Вы Марина? – Да. – Спасибо вам, – Ольга подошла, обняла её. – Спасибо, что спасли моего папу. Я не знаю, как вас благодарить. – Да ладно, не стоит. – Нет, серьёзно. Скажите, что вы хотите. Деньги? Марина растерялась: – Мне ничего не надо. Правда. – Но я должна отблагодарить! Григорий Петрович вмешался: – Оль, не настаивай. Марина – она такая. Бескорыстная. Ольга задумалась: – Хорошо. Но папа теперь будет жить со мной. В Москве. Я уже всё решила. Марина кивнула: – Это правильно. Вы должны быть вместе. – Но я буду звонить, – сказал Григорий Петрович. – Обещаю. – Звоните. Через неделю Григорий Петрович уехал. Марина осталась одна. Вернее, не одна – с Малышом. – Ну что, друг, – сказала она псу. – Теперь мы с тобой вдвоём. Малыш лизнул её руку. Прошло три месяца. Марина шла с прогулки с Малышом. Позади рабочий день. Устала, как обычно. Но настроение было хорошее – завтра выходной, можно выспаться. Возле подъезда стоял мужчина. Высокий, в чёрном пальто. Марина не обратила внимания. Достала ключи. – Марина? Она обернулась: – Да? Мужчина снял шапку. – Меня зовут Антон. Я внук Григория Петровича. – Ах, да! Здравствуйте. А что-то случилось? – Нет-нет, всё в порядке. Просто дедушка много о вас рассказывал и просил навестить. Я как раз здесь в командировке на пару дней. И я подумал, может, мы могли бы пойти куда-нибудь. В кафе, например. Или в кино. Марина засмеялась: – Вы знаете, я даже не знаю, что сказать. – Скажите «да», – улыбнулся Антон. Она посмотрела на него. Потом на Малыша, который уже вовсю вилял хвостом, радуясь новому знакомому. – Хорошо. Пойдём. А через год Марина и Антон поженились. Григорий Петрович был на свадьбе. Сидел за столом, улыбался. – Знаешь, Малыш, – сказал он псу, который лежал у его ног, – всё правильно вышло. Ты меня спас, Марина нас обоих спасла. А теперь вот она счастлива. И я счастлив. Малыш гавкнул. Будто сказал: «Конечно, всё правильно. Я же умный пёс». __ Котофеня