Интересные истории

Зинаида Павловна стояла в коридоре и смотрела, как Артём расставляет солдатиков на полу. – Бабушка, зайди! Посмотри, какой танк мне папа собрал! Она не двинулась с места. Только улыбнулась – коротко, одними губами – и отступила на шаг. – Потом, Артёмка. Потом посмотрю. Мальчик вздохнул, но спорить не стал. Привык. Марина наблюдала эту сцену с кухни. Восемь лет одно и то же. Восемь лет свекровь останавливалась на пороге комнаты внука – и дальше не шла. Ни разу. Артём звал – она отговаривалась. Он просил почитать сказку – она предлагала сесть в гостиной. Он показывал рисунки – она хвалила издалека, вытянув шею, чтобы разглядеть из коридора. Сначала Марина злилась. Думала – холодная женщина, не любит внука, вот и держится на расстоянии. Тогда они только переехали, и Марина ещё надеялась, что свекровь оттает. Что это просто характер. Что привыкнет. Потом злость ушла. Осталось раздражение – тихое, ноющее, как старый зуб. Почему нельзя просто зайти? Почему нельзя обнять ребёнка, когда он пла

Двести рублей. Каждую пятницу – двести рублей. Я смотрела на выписку из банка и чувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. «Лотерея» – значилось в графе назначения платежа. Двенадцать лет. Двенадцать лет мой муж Толя покупает лотерейные билеты. И двенадцать лет не выигрывает ни копейки. Я отложила телефон и посмотрела в окно. За стеклом серело февральское утро, дети давно разъехались – Егор жил отдельно, Полина училась в другом городе. В нашей трёхкомнатной панельке стало тихо. Слишком тихо для того, чтобы не замечать такие вещи. Двести рублей – это вроде бы немного. Но если посчитать за год – больше десяти тысяч. За двенадцать лет – сто двадцать тысяч. Сто двадцать тысяч рублей, выброшенных в никуда. Я работаю бухгалтером в поликлинике. Считать – моя профессия. И когда я считаю, сколько денег муж потратил на эти бумажки, мне становится нехорошо. На эти деньги можно было купить новую стиральную машину. Или съездить на море. Или просто отложить – мало ли что. Пенсия не за

Каждый вторник в шестнадцать ноль-ноль Фёдор Матвеевич снимал фартук. Вешал его на крючок у подсобки – аккуратно, расправляя складки. Потом шёл к двери, и медный колокольчик над притолокой издавал свой треснувший звук. Я стояла за прилавком и смотрела ему в спину. Широкая спина в старой куртке – той самой, которую он носил уже лет семь. Серо-зелёная, с вытертыми локтями. Он никогда не оборачивался. А я никогда не спрашивала. Десять лет. Каждый вторник. Пятьсот двадцать раз – если не считать его больничные, а их было всего три за всё время. Пятьсот двадцать раз он уходил на час раньше, а я делала вид, что не замечаю. Большие круглые часы над прилавком показывали четыре. Минутная стрелка дёргалась при каждом движении – механизм давно пора было заменить, но я привыкла. К стрелке. К часам. К тому, как Фёдор уходит по вторникам. Меня зовут Зинаида Павловна. Мне пятьдесят восемь, я владею продуктовым магазином на первом этаже старого дома в Заречном районе. Магазин достался от мужа – вместе

Мой отец никогда не умел готовить. Я верила в это тридцать лет. Он разогревал пельмени, жарил яичницу, открывал консервы. В детстве я думала, что все папы так – мамы готовят, папы работают. А потом мамы не стало, и я поняла: мой папа просто не умеет. Не научился. И не пытается научиться. Полуфабрикаты, столовая при заводе, бабушкины контейнеры по выходным. Так мы прожили двенадцать лет – с моих трёх до пятнадцати. Потом я уехала к тёте в Москву, поступила в институт и осталась. Приезжала дважды в год, потом раз в год, потом только на его дни рождения. И то не всегда. Не потому что не любила. Просто так получилось. Звонок из больницы раздался в четверг вечером. Я сидела в офисе над проектом жилого комплекса – двадцать этажей, панорамные окна, срок сдачи через месяц. Телефон завибрировал на столе, и я увидела незнакомый номер с кодом Подмосковья. – Алло? – Добрый вечер. Это родственники Смирнова Геннадия Петровича? Сердце ухнуло вниз. – Да. Я дочь. – Ваш отец госпитализирован с инфарктом

Книгу я увидел впервые двадцать лет назад. Синяя обложка с золотым тиснением, потёртая по краям. «Осенние письма» – название, которое ничего мне не говорило. Галина стояла у книжного шкафа, спиной ко мне. Услышала шаги и дёрнулась – как девчонка, застигнутая за чем-то запретным. Обернулась. Прижала книгу к груди. – Это что? – спросил я. – Ничего. Старое. Она убрала книгу на верхнюю полку, за собрание сочинений Чехова. И больше я её не видел. Двадцать лет. Галина думала, что я забыл. А я помнил. Помнил, как она покраснела – от шеи до корней волос, как всегда, когда смущалась. Помнил, как отвела взгляд. Как убрала книгу так, словно это было что-то стыдное. Я не искал. Не потому что не хотел знать. Просто решил – если ей важно, расскажет сама. Когда будет готова. Она так и не рассказала. Иногда я видел, как она смотрит на тот угол полки. Мимолётно, одним взглядом. Проверяла – на месте ли. Я делал вид, что не замечаю. Это была её тайна. Её право. *** Мы познакомились в две тысячи втором го

Геннадий закрыл ворота в девять сорок семь. Тринадцать минут до конца смены. Октябрьский ветер гнал по аллеям жёлтые листья, фонари качались, и тени от клёнов ползли по асфальту, как живые. – Молодой человек. Он обернулся. У ограды стояла женщина. Невысокая, в тёмном пальто, с сумкой через плечо. Лет семьдесят пять, может, больше. Голос тихий, с хрипотцой – будто горло сдавлено шарфом даже в такую погоду. – Парк закрыт, – сказал Геннадий. – Приходите завтра. – Мне только на минуту. Он покачал головой. Правила есть правила. Через двадцать минут обход, потом он сдаёт ключи, потом – домой, в пустую квартиру, где на серванте стоит фотография и где уже десять лет никто не ждёт. – Там скамейка у пруда, – сказала женщина. – Третья от входа, под клёном. Мне только посидеть. Геннадий посмотрел на неё. Мелкие шаги, но уверенные. Трости нет – значит, ноги держат. Глаза сухие, но что-то в них такое, от чего он не смог сразу отвернуться. – Пять минут, – сказал он и сам не понял, почему. Она кивнула

Пять лет. Тысяча восемьсот двадцать пять дней – если считать. Нина Дмитриевна не считала. Она просто приходила. Палата номер семь располагалась в конце коридора, у окна. Светлая. Пахла лавандой – Тамара Васильевна, жена пациента, привозила саше каждую неделю. Аккуратная женщина. Под семьдесят, плечи опущены вперёд, как у человека, который давно забыл, что такое выпрямиться. Нина толкнула дверь. Восемь утра. Он уже не спал. – Доброе утро, Фёдор Сергеевич. Мужчина у окна повернул голову. Светло-серые глаза скользнули по её лицу – и ушли дальше, к стене, к потолку, к чему-то, чего она не видела. Шестьдесят девять лет, а выглядел старше. Рубашка висела на плечах, ключицы выпирали. Когда-то он был крупным. Сильным. Теперь от того человека осталась только привычка: потянулся к уху, потёр мочку. Машинально. Нина подошла к тумбочке. Проверила стакан с водой. Таблетки. Всё на месте. – Как спали? Он не ответил. Она и не ждала. На тумбочке стояла фотография – Тамара Васильевна, лет двадцать назад

Мама позвонила в среду, в половине восьмого утра. Я ещё лежала в кровати, смотрела в потолок и думала, что опоздаю на планёрку. Телефон зазвонил – и я поняла, что планёрка подождёт. – Бабушка упала. Перелом руки. Шейка плеча или что-то такое. В общем, ей нужна помощь. Мама говорила быстро, глотая слова, и я слышала в её голосе не столько тревогу, сколько раздражение. Она всегда так – будто бабушка нарочно падала, нарочно ломала кости, нарочно жила одна в той квартире, куда мама не заглядывала месяцами. – Я не могу сейчас ехать, – сказала мама. – У меня отчёт, комиссия на носу. Ты же понимаешь. Я понимала. Я всегда понимала. – Поеду, – сказала я. – Сегодня отпрошусь, завтра буду там. Мама выдохнула с облегчением, которое даже не пыталась скрыть. Бабушкин городок назывался Светлогорск – три часа на электричке от Москвы, потом ещё сорок минут на автобусе, который ходил два раза в день. Я не была там года четыре. Может, пять. После похорон дедушки приезжала, помогала разбирать вещи, потом

Каждое утро я находила молоко под дверью. Белый пакет, литровый, жирность 3,2% – всегда один и тот же. Он появлялся между шестью и семью утра, когда подъезд ещё спал. Я слышала шаги – мягкие, осторожные, будто человек боялся разбудить тишину. Потом лёгкий стук пакета о плитку. И шорох удаляющихся подошв. Я не выходила из этой квартиры четыре года. И кто-то об этом знал. Нет, я не была больна. Не была парализована. Не была заперта. Дверь открывалась, замок работал, ключи лежали в ящике комода. Я просто не выходила. Сначала не хотела. Потом не могла. А потом разучилась хотеть. Квартира досталась мне от тёти Зои. Она умерла пять лет назад, оставив мне эту однушку на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Тётя была одинокой – ни мужа, ни детей, только я, племянница, которая навещала её три раза в год и звонила по воскресеньям. Этого хватало. Ей хватало. Мне – нет. Но когда Олег ушёл, когда сказал, что нашёл другую, что я «выгорела», что со мной «невозможно», – мне стало всё равно, чего хватае

Он снова молчал. Я заметила его сразу – последний ряд, у окна, руки на коленях. Рядом пустой стул. Фёдор Николаевич Громов, отец Артёма из одиннадцатого «Б». Вернее, уже выпускника. Как быстро летит время. – Татьяна Сергеевна, начинаем? – Лидия Петровна постучала ручкой по столу. Я кивнула и открыла журнал. Восемнадцать лет я веду родительские собрания в школе номер сорок семь. Восемнадцать лет вижу одну и ту же картину: родители задают вопросы, спорят, жалуются на нагрузку, требуют поблажек. Кто-то опаздывает, кто-то уходит раньше, кто-то вообще не приходит. Кто-то присылает бабушек, кто-то – нянь. Однажды пришёл водитель с доверенностью. Но Громов – другой. Он не пропустил ни одного собрания за все годы. Ни одного. Ни разу не опоздал – всегда появлялся за пять минут до начала. И ни разу не произнёс ни слова. Только «здравствуйте» на входе и «до свидания» на выходе. Восемнадцать лет. Сначала меня это удивляло. Потом раздражало. Потом я привыкла. А сейчас, глядя на его сгорбленную спин