ИСТОРИИ РЕАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

Сама же жаловалась вчера по телефону тёте Люде, что мужчины не обращают на неё внимание! -Смотрят словно сквозь стекло, – злилась мама. – Будто меня совсем не существует! Юле было пятнадцать, но и она знала, что мужчины любят глазами. Она мазала прыщи специальными кремами, копила карманные деньги на специальные шампуни от перхоти, от которой никак не могла избавиться, по вечерам делала упражнения по Джанет Джексон, чтобы летом можно было носить открытые топы, демонстрируя идеальный пресс. Мама не делала ничего, чтобы казаться красивее, а потом жаловалась. -Где я деньги на парикмахерскую найду? – взвилась мама. – У кого выпускной в этом году – у меня или у тебя? А в том году у Игоря с Семёном, я что, рисую эти деньги? Папаша ваш что-то не торопится помогать! Вот тогда Юля и сказала, что Вика красит волосы сама и не ходит в парикмахерские. Зря она это сделала, мама терпеть не могла, когда упоминали папину новую жену, хотя ничего плохого маме она не сделала: Юля хорошо помнила, что папа познакомился с Викой через год после того, как они с мамой развелись. Юля часто ссорилась с мамой из-за Вики: если братья без особой радости навещали новую семью отца, то Юля бывала там часто и с удовольствием водилась с маленькой Дашей. -Я сказала – вали! – не успокаивалась мама. Лицо её было красным, губы дрожали. -Пусть она тебе деньги на билет даёт, – с нескрываемым злорадством добавила мама. В груди у Юли ухнуло. -Ну мам… Это было нечестно: Юля целый месяц делала всю работу по дому, не получала карманных денег и ничего не просила у мамы. Взамен та обещала купить билет на концерт, куда шла половина класса, в том числе и Игорь. Игорь нравился Юле с шестого класса, но он Юлю совсем не замечал. В этом году ей удалось прибиться к компании, где он тусовался, и иногда получилось перекинуться парой слов. Каждый раз, когда Игорь с ней заговаривал, у Юли все слова исчезали из головы, словно она на время становилась глухонемой. Но когда Игорь спросил, пойдёт ли она тусить к нему после концерта, Юля неизвестно где набралась храбрости и ответила: -Само собой! Проблема была в том, что билета на концерт у неё до сих пор не было: таких денег Юле никогда не давали, да и не было их. И зря мама на папу ругалась – они с Викой не лучше жили, тоже каждый рубль считали. Юля просила у папы денег, но он извинился и сказал, что нету пока. -Сама понимаешь, выпускной на носу. Мы с мамой договорились, что я в школу сдаю, а она за наряд отвечает. До выпускного было ещё три месяца, да и какой выпускной – Юля всё равно в десятый класс собиралась идти. А концерт через неделю будет, и мама обещала дать денег с зарплаты, а теперь вот как… -Ты же обещала, – жалобно проговорила Юля. -Ты тоже обещала нормально себя вести. -Да я же как лучше хотела! -Ага, конечно… В любом случае в этом месяце я без премии, так что на билет у меня не будет. У мачехи своей прости! -Чего ты окрысилась на Вику? Что она тебе сделала? Она же не виновата, что вы с папой развелись! Надо было следить за собой, вот и всё! Пощёчина была внезапной, так что Юля даже вскрикнула. Мама ударила её и выскочила из комнаты – наверняка пошла рыдать. Юля схватила рюкзак, накинула куртку и выбежала на улицу. Мартовское солнце слепило глаза. Юля посмотрела на небо, словно в его бездонной голубизне можно было найти ответы на все её вопросы. На карнизе висела огромная сосулька, похожая на меч из фильма «Властелин колец», Юля смотрела его с папой и Викой. Вот бы у неё было кольцо всевластия – Юля бы надела его и прошла мимо охранников на концерте! И не нужно тогда никакой билет. До остановки шла сгорбившись, разбивая ботинками хрупкий лёд. Чуть не столкнулась с высоким мужчиной в сером балахоне, и снова подумала про фильм – ну, вылитый Гэндальф! Троллейбус чуть не ушёл из-под носа, пришлось бежать – Юля поскользнулась и чуть не упала. Но не упала и посчитала, что это хороший знак. Папы дома не было. Зато Вика и Даша были. Мачеха обрадовалась Юле, принялась поить её чаем с самодельными вафлями. Даша притащила раскраску и принялась рассказывать, кого и в какой цвет она покрасит. -С мамой поругалась? – догадалась Вика. -Ага. -Ну, я со своей тоже часто ругалась. -Сложно представить тебя ребёнком, – призналась Юля. -Хочешь, покажу? У меня и альбом есть! Они пошли в комнату, Вика достала огромный альбом. Они смотрели его вместе и смеялись: Вика в детстве была очень забавная, и одевались все так смешно, Юля обожала рассматривать такие фотографии. Потом пошли студенческие годы, где Вика с голым животом и в низких джинсах позировала с подружками у фонтанов, статуй и прочей ерунды. Сейчас уже никто так не фотографировался. Вика перелистнула альбом, и Юля увидела папу. Он обнимал одной рукой Вику, вторая рука висела на лангете. Юля помнила, как папа сломал руку в командировке, ей тогда было семь лет. И тут в груди у Юли стало тесно. Папа сломал руку, когда ещё жил с мамой. Но здесь, на фотографии, он обнимал Вику. -Это когда было? – спросила Юля чужим голосом. -Да это мы ездили в Шерегеш на лыжах кататься. Он всё меня впечатлить пытался и сломал руку, – хихикнула Вика. -А разве вы тогда уже были знакомы? Смех застрял у Вики в горле. -Ну… Юль, ты же уже большая девочка. Да, мы были знакомы. Родители решили, что будет лучше, если вы не будете знать… Мама твоя не хотела, думала, что у Саши всё это несерьёзно… Короче, ты же понимаешь, что так бывает, да? Юля кивнула на автомате. Конечно, она помнила развод родителей и как мама плакала по ночам. Юля никак не могла понять: если маме так грустно, почему бы им с папой не помириться? Юля была уверена, что мама была инициатором развода. -А как мама узнала? – спросила Юля. – Ну, в смысле про вас? -Саша сам рассказал, – пожала плечами Вика. – Не думай, он ей не врал особо. Собрал вещи и сказал всё как есть. Что уходит ко мне. Во рту стало горько. Юлю затошнило, и она испугалась, что её вырвет прямо сейчас. -Я, наверное, пойду. -Ты что, расстроилась? -Не, мне просто с подружкой надо встретиться. Мы договорились. Юля шла по улице и щурилась от яркого солнца. Щёки были мокрые, из носа текло. Она не знала, куда ей идти. Шаталась вдоль главной улицы, глазела на витрины. Сворачивала в тихие дворики, где пинала рыхлый мартовский снег, распугивая воробьёв. Снова заметила сосульку – ещё один страшный меч. Такой же торчал в её сердце. Всё произошло внезапно. Тот самый высокий мужчина в сером балахоне вышел из подъезда и закурил. Сосулька висела прямо над ним. Юля словно в замедленной съёмке увидела, как кусок льда срывается с крыши и летит на голову мужчине. Она бросилась вперёд, выставив руки, толкнула его изо всех сил. Сосулька упала между ними, врезавшись в асфальт и разлетевшись на россыпь сияющих осколков. Мужчина смотрел на Юлю испуганным взглядом. -Ты меня спасла, – хрипло сказал он. Юля кивнула. -Спасибо. У тебя такая реакция. Ты спортсменка? -Не-а. Он достал из кармана кошелёк, достал пятитысячную купюру, протянул Юле. -Не надо, – смутилась она. -Если бы не ты, она бы мне уже не понадобилась, – покачал он головой. Юля сунула купюру в карман куртки. -Спасибо. Больше было не о чем говорить. Мужчина кивнул ей и пошёл по дороге. Юля сфотографировала на телефон осколки льда и выложила в сториз: «Спасла чувака от гибели. Походу это был Гэндальф». Когда она вернулась домой, мама уже ждала её. -Прости, – сказала мама. – Я не хотела тебя ударить. Юля обняла её, всхлипнула. Потом достала из кармана деньги. -Это тебе на парикмахерскую. Да, можно было купить билет и пойти после концерта тусить с Игорем. Но Юля обойдётся. -Откуда? Мама боялась, что деньги от Вики. И Юля поспешила рассказать. -Лучше купи билет, – сказала мама. – У меня, правда, нету сейчас денег. -Да ну этот концерт. Сходи в парикмахерскую. Я так хочу. Мама заплакала. Юля обняла её. -Ну, не плач. Ты у меня самая красивая! Телефон прислал уведомление. Юля достала его и замерла: писал Игорь. «Ахах! Серьёзно? Расскажи». Мама пошла умываться в ванную. А Юля набрала Игорю ответ: когда она не видела его глаз, слова получалось подбирать куда лучше. Он тут же прочитал и ответил: «Не хочешь сходить погулять? Погода такая классная»… Автор: Здравствуй, грусть!

Чай, уж не так и дорого ее-то окно будет– маленькое же. Одна ведь она. И работу пока не найдет. Хотя..., – мать задумалась, как бы засомневалась, – Соседи говорят – не больно-то помощи она рада. Не знаю... – Старушка что ли? – Не-ет, что ты. Девчушка, можно сказать. Хромоногая она. Мать ее померла вот недавно, жили на ее пенсию, болела мать-то, лежала уж. Может и помнишь ты – Софья, красивая такая женщина была. Почему-то мать считала, что Андрей должен был помнить тут всех. Но он уж давным давно из станицы уехал, появлялся тут редко, лишь по необходимости. Помнил он мало кого. – Не помню, мам. – А стекло-то уж давно фанерой у них закрыто зимой. Софья ведь, не выходя из дому, прожила несколько лет. Таське двенадцать было, когда она слегла, – мать вздохнула, – Мы все помогали. Всё сама девчонка. И пироги печет, и за хозяйством... До восьмого класса худо-бедно ходила ещё в школу. Ей бы работу сейчас... А где, инвалиду-то? Андрей ездил сюда не часто. Ездил – по обязанности. Матери окна сменил давно в доме, с ремонтом помогал. Но не своими руками, конечно, нанимал... Когда-то и они с другом Мишкой просто уехали отсюда в город, снимали комнату у старушки нанимались на любые работы. Стояла задача – выжить, устроиться в городе. И, чего скрывать, когда познакомился Андрей с Лизой, когда начинали они семейную жизнь, искренне радовался, что есть у нее свое жилье. Тогда с Мишкой, можно сказать, случайно начали раскручивать они свой бизнес. Глобальных планов не было, но когда дело пошло совсем неплохо, пришел и вкус денег. Буквально за четыре года они вдруг стали владельцами оконного бизнеса. Тогда, в начале двухтысячных, эта мода на пластиковые окна сделала их довольно обеспеченными людьми. Мишка женат не был, их райцентра ему уже было мало, и он перебрался в Подмосковье. Андрей тоже переехал с семьёй в Краснодар, но оконный бизнес его процветал по всему региону. Росла дочка. Больше детей жена не хотела. Прожили они почти десять лет, и разошлись по обоюдному согласию. Расстройства от развода не почувствовали – стали к тому времени чужими людьми. Лишь мать Андрея переживала о разводе, но и она со временем успокоилась. С внучкой и со снохой перезванивалась. Милена, дочка Андрея, пока была поменьше, приезжала к бабушке в гости. – Как ты один-то, Андрюш? – переживала мать, – Ведь и покушать приготовить некому. – Мам, я имею возможность и уборку заказать, и в кафе покушать. Не переживай. Есть ведь и доставка... Ехать сюда специально, чтоб ставить бесплатно кому-то чужому окна, Андрей совсем не хотел. – Мам, это ж... Специальная машина нужна, а тут расстояние, время, замеры... – Понятно, – мать вздохнула, в общем-то, понимая сына, – Ладно, я так просто спросила. Думаю – мало ли... Андрей сегодня решил остаться у матери, переночевать. Спешить нынче ему было некуда, с собой – ноут. Но работать не хотелось, да и у матери дел было немного. Неделю назад она наняла соседа, который давно уж подрабатывал, перекапывая огород под зиму. Стояли прозрачные осенние дни. Андрей решил прогуляться по станице. Он давно уж заметил, что когда у земли наступает короткая светлая предзимняя передышка, нападает на него некая задумчивость, как будто становится зорче сердце. А здесь, дома, особенно. Андрей прошел по улице, отметил что-то новое, а потом, чтоб пройти по кругу, свернул в проулок. Он опять шел там, где прошлый раз проехал на машине. И опять перед глазами – старый дом с разбитым окном. Замка на дверях, сквозь жердяной забор, он не увидел. Хата не походила на запущенную: во дворе чисто подметено, у сарая аккуратно, по-хозяйски сложен приметок сена. И Андрей вдруг ни с того, ни с сего глазами привычно начал замерять разбитое окно. Вероятно, это уже рабочая привычка. Раз разбито, раз старое – надо менять. А тут... Треснутое стекло, старательно заклеенное скотчем, ободранная рама со слоями отошедшей, высохшей краски, с выпавшими кусками замазки. Однако за этим окном – глиняные горшки с цветущими растениями, белые в голубой цветок ситцевые занавески. И в надломанном стекле играют лучи заходящего солнца. Андрей даже подумал, что у него, в огромной его четырёхкомнатной квартире, с высокими потолками и великолепными окнами, стекла грязнее. А ещё карниз упал, да так и лежит одним концом на полу. Андрей закрыл свое окно концом бархатной шторы, прицепив его за оставшийся штырь, да и забыл. На бархатных шторах давно скопились волны пыли. Давно собирался вызвать он мойщиков окон, давно собирался нанять клининговую службу, но ... Что-то в последнее время захандрил. Совсем ничего не хотелось... Хорошо, что мать не видит сейчас его жилище. На просторной его кухне, у одной стены копились пакеты хламья, плита представляла собой нечто отвратительное и липкое. Лишь картины, подлинники, которые покупал он за немалые деньги, напоминали о том, что когда-то в этой квартире было чисто, как в картинной галерее. Когда-то... И тут из-за угла тихо вышла женщина. Сначала Андрею показалось – хромая старушка. Тощая, в большой фуфайке, юбке, платке и калошах. В руке – лопата. Она тоже увидела, стоящего за забором Андрея, приостановилась, взглянула – лицо бледное, по-детски припухлое и немного курносое, выражает смесь растерянности, испуга и любопытства. – Здравствуйте, – уже вынужденно поздоровался Андрей. – Здравствуйте, – откликнулась тихо, отпустила платок ниже на лоб и двинулась к сараю. – А я смотрю – окно разбито, – оправдывал Андрей свое любопытство, идя с другой стороны изгороди в этом же направлении, что и хозяйка, – Это профессиональное, я – оконщик. Он ожидал, что девушка хоть что-то скажет, но она молчала, открыла сарай, зашла внутрь, а когда вышла, припадая чуток на ногу, Андрей, противореча своему предыдущему решению, зачем-то предложил. – А хотите, я Вам новое окно поставлю? Совершенно бесплатно..., – видимо, благодать осенних дней ударила в голову, захотелось сделать что-то хорошее. Иначе, как объяснить этот порыв? Девушка на мгновение замерла, взглянула на него большими глубокими серыми глазами, которые вдруг показались Андрею отдаленно знакомыми, а потом отмерла, как очнулась, щёлкнула щеколда, девушка помотала головой. – Нет, не нужно, – отказалась. – Так я ж... Я денег не возьму, не думайте. Мне б обмерять его только... – Спасибо Вам, но не надо, – она оглянулась уже заходя в дом. Скрипнула дверь, хлопнула и закрылась на какую-то внутреннюю железку. Боится? Неужели он ее так напугал? Дома, уж почти уснув, он вдруг ее вспомнил. Это ж она... Ага... Точно! Он даже привстал с постели. Как мог он забыть! "Косоногая сорока ходит просит пирожка" – кричали они ей вслед. Она маленькая ещё была совсем, а вот также смотрела на них своими большими глазенками, хотя выходила на улицу редко, но когда выходила... Они ждали этого, дразнили ее из-за отца. Его терпеть не могли в станице многие. Имел он свое ружье, и тщательно охранял свой сад. А росли у него какие-то исключительные груши, сливы и виноград. Все это он отвозил на базар, и тогда его считали жадным спекулянтом. Соляным разрядом из ружья однажды прилетело Мишке. Он потом целый день просидел в реке, вымачивая из ранок соль. Они мстили Таське за отца. Дразнили ее и в школе, и на улице. Это было неким увлечением и большой радостью. Соляной дробью их было не испугать, они мстили – строили козни, обдумывали планы очистки сада. И вот однажды, притаившись за малинником, решив, что дома хозяина нет, не рассчитали – стали свидетелями неприятной картины. Отец, держа Таську за тонкую ручонку, вытащил во двор и стал лупасить веником. Она тихо пищала, подвывала, но громко не кричала. Мальчишки застыли в кустарнике, боясь пошевелиться. Отец истязал девчонку так долго, что едва хватило сил, не броситься на защиту, а когда закончил, со злобой кинул веник, толкнул Таську и направился в дом. Она присела, где стояла, обняв красные исхлестанные ноги и тихо сидела так, подвывая и не шевелясь. Мальчишки подождали ещё несколько минут, и решили ретироваться. Она обернулась, услышав их, шмыгнула носом и тихо смотрела, как лезут они через забор, подсаживая и подтягивая друг друга. Андрюха всё ждал, когда кликнет она отца, боялся, что не успеют они смыться, оглядывался на нее. Но она все также сидела и смотрела на них молча. С тех пор Андрюха больше ее не дразнил, и других одергивал. – Да чего вы... Она-то тут причем, если папаня – козел. Того сада уж не было, может поэтому он не припомнил этот двор и сад. Там совсем все по-другому. – Мам, а у этой Таси хромоногой ведь раньше забор был огромный и сад, да? – Да, было... Так ведь сгорел их сад. Пожар был большой. Давно уж... Когда хозяин умер. Тогда даже говорили, что жена и подожгла. Да-а... Давняя история. Он ведь жестокий был, видать, терпела... Бедная женщина. Тася за ней столько лет ухаживала. Ох... Таська с малолетства, считай, и стряпает, и за хозяйством... – Мам, пошли сходим вместе, замеряю раму. Я предложил, но она отказалась. – Да. Такая она. Никогда ни у кого ничего не попросит. Разве что... Давай к тётке Анне сходим, соседке ее, с ней поговорим. Они, вроде, в дружбе. Баба Анна сходить к Таисье, как называла она девушку, пообещала сама. Но вскоре пришла с ответом отрицательным. Нет, бесплатно не примет. Но вот, коль с работой чего подскажете – будет Таисья благодарна. А то никак не найдет она работу. Образования, считай, нет, инвалидность, да и транспортные у них проблемы тут... Где и нашла – не поездишь. – Уборщицей она пошла бы, только чтоб не далеко, и график чтоб под наш транспорт, а то всем в шесть утра уборку подавай, а как доехать-то, коль первый автобус от нас в восемь. Вот и мается девчонка. На инвалидскую-то не больно проживёшь нынче, – ратовала баба Аня. Андрей пообещал узнать, хоть и понимал, что тут, в этом регионе, знакомых у него практически не осталось. Но попытаться что-нибудь найти было можно. Андрей уехал из станицы вовремя. Бабье лето, как капризная бабенка, обернулось и стало вдруг снежным. Бесился ледяной ветер, нахлёстывал стены мелкой водяной пылью, протяжно-нудил в водосточной трубе, которая висела рядом с окном спальни Андрея. Работа отвлекала. А ещё Андрей заказал маленькое окно. Заказал на глаз, без замеров. Но вечерами нападала неимоверная тоска. Серая мгла затягивала небо, закрывала видимые раньше крыши домов. Он лежал у себя в квартире и думал о том – как же дует сейчас в то старое оконце с разбитым стеклом. Впрочем, там примерно такие и другие окна. И если б хозяйка дала разрешение, он поменял бы ей окна во всем доме. Благотворительно – платой за украденные из ее сада в детстве фрукты. Странная она, эта Тася. Некрасивая, несчастная, совсем уж бедная, а такая гордая. Наверное, это сочетание качеств и вызывало у него интерес. Может, настолько чванливая и глупая? Или трусливая? Или ... Работу уборщицы ищет, а от новых окон в доме отказывается. Уборщицы... Тапки его прилипали к полу. Надо взять швабру... Вот и ему б уборщицу ... Окно легко зашло в его джип. И уж через неделю Андрей ехал в станицу к матери. Так часто он к ней никогда не ездил. – Мам, а я окно все же привез. – Какое окно? – Для Таисьи этой вашей. – Вот те на! – мать всплеснула руками, – Так она ж отказалася. – Ну, может, увидит, так понравится. – Не знаю, – мать качала головой, сомневалась, – Опять что ль к Анне идти? Так ты из-за этого приехал-то? – Не надо никуда ходить. Я сам. Я вот и работу ей нашел, спрошу заодно – согласна или нет? – А что за работа? – Уборщицей. Но в городе. С проживанием. Правда, временная. – Ох, не знаю, не знаю... Ну, поди. Коль получится... Андрей поехал на машине. Выгрузил окно, смело зашел в калитку. Ни одна хозяйка не откажется, увидев такое окно. Он специально взял именно само окно, а не инструмент, как делать привычнее и логичнее. Над печной трубой стоял дым, значит хозяйка дома. Морозило и этот морозец почему-то придавал уверенности и бодрости. Андрей постучал, но за дверью долго никто не откликался. Потом скрипнула дверь, шаркнула деревянная задвижка. – Баб Ань, ты? – раздался голос из-за двери. Половицы скрипнула, скульнула дверь, и все стихло. Андрей внёс окно в сенцы и встал перед комнатной дверью, не зная, что делать дальше. Он постучал в комнатную дверь и объяснил, что он вовсе не баба Аня. – Минуту... В комнате послышалось метание, слышно было, как хозяйка хлопает дверцей шкафа, наверняка, спешно натягивает на себя одежду. Андрей стоял в тёмных сенях, ждал. Наконец, решительно распахнулась дверь, серые боязливые глаза вцепились в него. Он даже не признал ее – каштановые волнистые волосы распущены, лицо такое нежное, почти детское. Сейчас перед ним она стояла не в длинной юбке и фуфайке, как в прошлый раз, а в трико и вязаной тонкой кофте. – Не бойтесь, грабить не буду, – выпалил он, – Разрешите? – он вытащил оконную раму, оклеенную защитной бумагой, – Вот, – он поставил раму на пол. – Что это? – Окно Ваше. Знаю, знаю...Вы отказались прошлый раз. Но ведь вон погода, что творит, и я подумал ... В общем... конечно, дом выстудим немного, не сезон сейчас для установки окон, но ведь и теплее будет. Это я Вам гарантирую. – Мне не нужно, я же говорила. Мне нечем Вам заплатить. Я без работы сейчас... – Так и не надо платить. У меня бизнес оконный. Почему я не могу помочь соседям матери? Считайте, что Вы стали победителем акции " Окно в подарок". – Нет, – девушка стояла перед ним и, по всей видимости, вид нового окна ее ничуть не заставил передумать, – Нет. Так нельзя. Очень жаль, но Вы зря... В общем, зря старались. Простите... – Да Вы что? – Андрей был искренне огорчён и удивлен, – Может Вы думаете, что это долго? Я выломаю старое и поставлю вам новое окно за пару часов, и, я взял все, для откосов, если позволите. Ваши цветы... – Нет, я не могу так... Когда будут у меня деньги, я займусь домом, но не сейчас... , – она была так напряжена, что Андрей физически почувствовал это – она очень ждала, когда он уйдет. Он подхватил окно, вышел в сени. – Скажите, а могу я это окно у Вас оставить? Оно мне теперь не нужно, а Вы, когда надумаете..., – он уже собирался приставить его к стене. – Нет, пожалуйста заберите его, – девушка шла следом, припадая на ногу, как бы выпроваживая из дома незваного гостя. – Ой, я чуть не забыл, – Андрей притворился ничего не понимающим, поставил все ж таки раму на пол, – Я ж работу Вам нашел! – Работу? – она посмотрела уже мягче. – Да... Работу. Уборщицы. Пойдете? – Ну... Я... А где это? – В Краснодаре, но не пугайтесь. С проживанием и всего на пару недель, а может и меньше. В общем, фронт работ осилите, и можете возвращаться сюда, домой. Оплата – сорок тысяч, уборки много, сразу скажу... – Да? – она явно заинтересовалась, глаза забегали. – И ещё питание за счёт работодателя. – Интересно, а где уборка? Это что? Офис, производство или... – Квартира. Четыре комнаты, грязь неимоверная, хозяин – сущая свинья. Они встретились глазами, она поймала его лёгкую улыбку. – Это Вы о себе, да? Андрей не ожидал такой интуиции. – О себе, – повинно кивнул, – Но сразу скажу: хоть живу и один, но интим не предлагать, – пытался шутить, – Никаких ухаживаний и заигрываний, лишь деловое партнёрство. Плачу за уборку, ну, может и за готовку чуток... Но это на Ваше усмотрение. Она опустила голову, он не видел ее глаз, никак не мог понять, что она по этому поводу думает. Прошло несколько секунд, она подняла голову, помотала головой мелко: – Нет, простите. Но я не могу... – Почему? – Хозяйство и..., – она замолчала. – Ну, две недели и мама моя Ваше хозяйство присмотрит, или баба Аня, мы договоримся. Но мне очень уборка нужна, понимаете? Не хочется, чтоб свои знали, какой я там навёл ... в общем, разговоров не хочу. А Вы моему бомонду человек чужой, от Вас не улетит. Да и земляки, считай... Выручайте, Таисья. – Ну, я не знаю. Я не умею, наверное, как надо... – Вы? – он провел рукой вокруг, – Вы умеете. Видели б Вы мое хозяйство! В общем, я даю Вам время подумать до завтра. И очень надеюсь на Вашу помощь. Соглашайтесь, Таисья. Очень выручите. А то мне уж и домой идти не хочется. Только матери это моей не говорите. Он подхватил окно и направился к двери. – Постойте. Оставьте, оставьте окно-то. Если я соглашусь, пусть оно будет в счёт оплаты тогда. А если нет – завтра заберёте, – сказала, махнув рукой,– Я подумаю... В полдень дня следующего они выехали в Краснодар. – Скажите, Вы это из жалости что ли? – встретила она его утром, и получив отрицательный ответ, опять спросила, – Тогда зачем? Рядом сесть не захотела, сидела сзади. Запихнули ее большой, для двух недель, но лёгкий не по размеру, чемодан в багажник. Ехали молча. Андрей почему-то все еще переживал, как бы она не раз думала, не заставила его повернуть, а она, по всей видимости, его стеснялась. В большой машине, как летучая мышка, забилась в угол. Пуховик бежевый, в котором ее саму найти было трудно, платок, какие-то совсем не по сезону туфли из-под длинной юбки. Больше похожа на престарелую цыганку, чем на молодую девицу. А он ещё думал сводить ее для начала в кафе. Ладно, зачем ему это? Главное, чтоб дома навела относительный порядок. И ему – гора с плеч, и ей – заработок. А через пару недель свезет, как говорят у них в станице, ее обратно, поставит окно и гудбай. Хотя настроение Андрея, загоревшееся было по дороге на малую родину, когда вез он окно, потухло. Тогда думал он, что вот подарит человеку некую радость, и возрадуется сам... Но... особой радости от подарка он не увидел, скорее наоборот– неприятие. Да и сейчас Таисья ничуть не сглаживала ему тоскливую осеннюю дорогу, грустно смотрела в окно, односложно отвечала на вопросы и молчала. Наверное, угрюмая девица. Ещё бы, с таким-то папашей, с больной долгие годы матерью... Да, жизнь у девчонки – не приведи никому. Хотя... молодая ведь, все впереди, чего бы унывать-то? Ну, да – инвалид. Так и они – не мрачные личности. У Андрея на производстве работал парень без стопы – юморист от Бога. Он вспоминал свою жену, ее наряды, которые каждый год были уже устарелыми, и менялись на новые, ее желание казаться всегда жизнерадостной. Даже если на душе – тоска, она должна была казаться всем счастливой. Ее смысл жизни был в этой фразе – "казаться всем благополучной". От этого Андрей и устал. Но, как и все семейные пары, они взаимоопылялись, и сейчас и Андрей уж пытался соответствовать – казаться всем успешным, уверенным в себе и счастливым. Он любил добротную одежду, хорошие машины и рестораны. Счастливым не был, но об этом никто не догадывался. Гостей он в дом не звал – там его одиночество и тоска явно определялись. – Не пугайтесь. Пальто можно и в Вашу комнату, а то тут у меня ещё..., – вешалка его была завещана тряпьем, – Вот Ваша будет комната, располагайтесь. Уж простите, бардак, но поэтому Вас и привез. Она осматривалась очень спокойно, раздевалась. Достала из чемодана свои домашние тапки и пошла осматривать квартиру. Делала она это молча, и лишь возле картин остановилась, потрогала раму пальцами из длинных вытянутых рукавов свитера. – Как за ними ухаживать? Я не знаю. Такие... – Раму можно и влажной, а само полотно сухой, наверное, тряпкой. Да, не волнуйтесь. Если что, ругать не буду. Давайте, наверное, чаю попьем. Пироги тут мамины... – И я привезла, – хватилась она и метнулась в свою комнату, и оттуда уже крикнула, – А плита у вас работает? Андрей даже удивился – голос грудной красивый. – Конечно, только залита вся, не пугайтесь. – Ничего, – она появилась с пакетом пирожков, – Ничего, главное, чтоб включалась. Тут, в квартире, ей все было интересно. Она пила чай, крутила головой, как галка. Андрей понял – Таисья уже изучает фронт работ, анализирует, думает, с чего начать. И вопросы соответствующие – о горячей воде, о мусорных баках, о стиралке... Ужасается роботу-пылесосу. Казалось, она приступила б уже сейчас. – Так, объявляю. Вся работа с завтрашнего дня. Я с утра – уеду на свою работу, а Вы приступайте к своей. А сегодня – вечер отдыха. Могу предложить душ. Правда, там антисанитария. Белье постельное вроде есть в шкафу. А я... Я так устал, что лягу на диванчике, а в душ утром уж, перед работой. Он нажал на кнопку стодюймового своего телевизора, Таисья заморгала глазами, смотрела на экран, не отрываясь. Андрей косился на девушку – неужто есть еще люди, которых можно удивить большим телевизором? – Тась, а у вас-то телевидение дома какое. У матери триколор ещё. А у вас? – А у нас уж давно не работает телевизор. Стоит, но не включается. А я... В общем, я книжки люблю, вот и не ремонтировала. – Ясно. Если хотите, буду возвращать Вас, посмотрю. Я техникум закончил радиомеханический, так что... Это уж потом окнами начали мы заниматься. – А окна у вас какие красивые, – она смотрела на два окна его большого зала. На подоконниках навален мусор, даже сковорода засаленная стоит на одном. Карниз поломан, шторы – кое-как. Пара запыленных горшков для цветов с высохшими ветками и паутиной. Да ни каких-нибудь, а из европейского 3-d пластика, заказанные его помощницей откуда-то из Швеции. И все это на фоне, действительно, эксклюзивных арочных окон, сделанных по спецпроекту. – Да уж, красота окон сейчас у меня налицо, – отшутился Андрей. Таисья посмотрела на него скорее жалостливо, чем осуждающе. В первый вечер посидели они недолго. Таисья, вскоре ушла к себе в комнату, а Андрей так и уснул перед включенным телевизором. А когда проснулся ночью, почему-то очень обрадовался, вспомнив, что в квартире он не один. Видно устал он быть один. Утром проснулся на запах горячего кофе. – Я тут сварила Вам, как на пакете написано. Вы не против? – Ничуть, ооо... Я и не знал, что у меня есть такой кофе. Наверное, подарил кто-нибудь. Щедро оставив денег и предложив не экономить на моющих средствах, он уехал на работу. А вечером дома опять ждал сюрприз – тушёное с мясом рагу, отсутствие штор на окнах и мусорных пакетов на кухне, а ещё кучками разложенные по всему залу его вещи. Тут было все. И то, что давно нужно было выкинуть, что лежало в мусорных пакетах, и совсем новые вещи. – Извините. Я выносила мусор, а вот это ... Надо, чтоб Вы указали, что можно выкинуть, а что разложить по ящикам. Я видела хорошие ящики для таких вещей. Пластиковые. У вас и полки есть в спальне для этого. Она, в спортивных штанах, с убранными в пучок волосами, слегка взбудораженная уборкой, растрёпанная, выглядела удивительно привлекательно. Андрей улыбнулся, а потом схватился за голову – сколько ж она всего перелопатила за день. Вечер ушел на разбор вещей. – Всё- всё. Я сдаюсь, – они разбирали уже восьмую кучу. – Ну, пожалуйста, давайте разберём ещё вот эти железки. Иначе процесс мой собъется. – Выброси все, да и делов-то... – А если там окажется что-то нужное? – Купим новое! – Ну, пожалуйста, – она присела перед кучей барахла, обхватила коленки, и Андрей вспомнил ее, такую же маленькую, сидящую во дворе. – О, Господи! Ну, давай, – он уж и сам не заметил, как начал называть ее на "ты", – Сейчас повыбрасываем все нафиг. – Это же часы! Куда вы их в мусор? Они же идут! – Они мне надоели, старье. Хочешь, забирай! – Хочу. Заберу. Милые часы, зря Вы добром раскидываетесь. – Добро... Ох уж...Надо свозить тебя в музей часов. Есть тут у нас такой. А кстати, показать тебе Краснодар? Ты была тут? – Была, один раз, с мамой, – она сказала это как-то грустно, опустив глаза, – Но я совсем маленькая была, не помню... – Так. Записываю в планы – экскурсия по Краснодару. Таисья застенчиво краснела. Господи, совсем дитя, – думал Андрей, и сам ещё, в общем-то, молодой, тридцатитрехлетний, но, казалось, такой умудренный опытом мужчина. Вкусный ужин ждал его каждый вечер. Уже блестели окна, и белоснежной стала сантехника, которую он уж собирался менять. Неужели возможно было ее отмыть? Но муки Андрея не прекращались – ежевечерне Таисья ходила за ним по пятам с вопросами о вещах. – Вам всё бы выбросить! Ну, так же нельзя! Вы вообще останетесь без штанов! – Тась, ну, вот ты мне шесть мочалок суёшь, предлагаешь выбрать. Неужто сама не можешь? – Не могу. Вдруг тут есть самая любимая, а я выброшу! Я тут не хозяйка. – Ты ж некоторые из них под ванной нашла, как они могут быть любимыми, если они там три года лежат? – А вдруг вы искали какую-то из них, и не нашли, а она была любимая... – Ооо!!! Зачем я тебя привез? – Увезите! Но тогда погрязнете в бардаке, – бурчала себе под нос. Эта тонюсенькая девочка с серыми глазами уже, казалось, управляла им, а он подчинялся. В субботу он уговорил ее поехать с ним в кафе, а потом на экскурсию по Краснодару. Погода стояла мерзкая, тянул ветер, пробивало на изморозь, только что выпавший снег набухал, жалобно хлюпая на нечищенных улицах города под ногами. Порой они сидели в машине, пережидали хлынувший дождь со снежными хлопьями. И казалось Андрею, что совсем ему все равно, как одета Тася, и все равно, что рядом с ним, успешным и обеспеченным, хромоногая девушка. А когда разделась она в кафе, оставшись в широкой теплой цыганской своей юбке и вытянутом свитере, показалось, что она тут самая стильная, самая красивая. А Тася стеснялась, робела и не могла расслабиться. Казалось, она ждёт, когда ж закончится эта мука, и они уйдут отсюда. Вот только когда подошёл к нему старый знакомы Гена, случился казус– Андрей вдруг вернулся в себя прежнего. – О, привет, Андрей Федорович. С кем это ты, познакомишь? – Да... Да это знакомая моя с родины, домработница, – отмахнулся Андрей,– По делам ездили и вот... заехали перекусить. Тася сидела с прямой спиной, смотрела прямо на Андрея и на его знакомого. – Здравствуйте, – кивнула. – Ох, каких ты домработниц выбираешь! – цокнул языком Гена, а потом провожал взглядом ковыляющую Тасю. Андрею было стыдно перед Таисьей, а Тася как будто и не обиделась. В художественной галерее она вдруг разулыбалась, вздыхала и вдыхала вкус прекрасного. – Ты любишь живопись? – Я не знаю... Андрей все хотел сделать Тасе какой-нибудь подарок. Смотрел на ее туфли, понимал, что ноги ее мёрзнут, но, вспоминая историю с окном, не решался предложить зайти в обувной. Не хотелось все испортить одним вот таким предложением. Но все же затянул он ее в художественный магазин. Набрал масляных красок, кистей, взял мольберт и холсты. – Палитру берём тебе? – Мне? – Ну, да... Я вообще никогда не умел рисовать. – И я... Почему Вы решили, что я... – Вижу потенциал. И не спорь... В интернете есть уроки, займешься. – У меня нет интернета. – У меня есть. – Нет-нет. Я и так сегодня работу прогуливаю, очень много ещё дел. Я не уложусь в две недели. – Ничего, оплачу тебе – три. И это сказано было зря. Таисья сказала, что договор есть договор, и больше договоренного она не возьмёт все равно. Она косилась на пакет с художественным реквизитом, но в руки так ничего и не взяла. Зато квартира Андрея превращалась в домашний уютный рай. Здесь Тася была художником. Стиралось, отмывалось, вычищалось и выбрасывалось все долго, но тщательно. Он уж и забыл, как может сверкать хрустальная люстра! На окнах опять цвели цветы. Но не те, которые были когда-то принесены сюда дизайнером, а другие – приносящие тепло откуда-то из детства. Такие, вроде, росли у бабушки. И вечерами, по-прежнему, находились вопросы и дела к Андрею, но они его совсем не напрягали, а наоборот – летел он домой на крыльях. Здесь ждал его аромат теплого ужина, заботливая, немного излишне суетящаяся Тася, и уютная квартира. – Андрей, а Вы давно звонили дочке? – Да...вроде... Ну, да... Давненько... – Извините, я сую нос, куда не надо... – Надо. Спасибо, Тась. Сейчас наберу. Она будет с интересом смотреть телевизор, который никогда не включала без него. Смотреть широко распахнутыми глазами и тщательно скрывать свой интерес. – Давай фильм хороший посмотрим. – Как хотите. Может я пойду к себе? – Посиди ещё чуток. Мороженого хошь? Мороженое – была ее слабость. И смотрел он фильмы ее глазами, и один раз чуть не заплакал вместе с ней на фильме, который смотрел уж третий раз. Тася влияла на него как-то особенно. Оказалось, что она довольно начитанна. Гораздо начитаннее его. Дочь бабы Ани возила ей книги, и она перечитала всю классику, знала стихи. А ещё ему просто нравилось, когда он, вечером, усталый валяется на диване перед телевизором и видит в отражении большого зеркала в прихожей, как зашла она в ванную, как вышла оттуда, припадая на ногу, с полотенцем на голове в простом домашнем халатике. Такая светлая, мокрая и немного усталая. Ноги худенькие вызывали совсем не те ассоциации, какие вызывают женские ноги у молодых мужчин – он вспоминал эти же ноги, но детские, исхлестанные жёстким веником. И хотелось оберечь их, защитить, как тогда... И злился он сам на себя. Приближался день их отъезда, а он все придумывал и придумывал задачи. – Тась, ну, еще недельку. Вот привезут тюль, кто мне ее повесит? – Нет, договор есть договор. Если будет нужно, дела накопятся, я ещё приеду. А пока... Я уже бездельничаю. – Здрасьте! Стираешь, в магазин бегаешь, убираешь... Где тут безделье? Но Таисья, как всегда, стояла на своем. Он переночевал у матери, а утром уже был у нее – окно можно было сделать быстрее, но он не спешил. Рядом была привычная женщина – Тася, она готовила обед, играло радио России, за окном шел тихий снег. И не хотелось никуда уезжать. – Вот и готово. – Оставьте, я все тут сама уберу. – Ну, уж нет. Теперь я у тебя в работниках. – Кстати, надо рассчитаться. Сколько я должна за окно? – Сколько? Сейчас соображу..., – он подметал мусор возле окна, – Ага сообразил – ты должна будешь ещё раз ко мне приехать на две недели. – Дороговато берете, Андрей,– улыбнулась Таисья. – Так ведь и окно-то – загляденье. Снег за новым белоснежным окном и правда делал его сказочным. Они прощались. – Тася, я хочу сказать тебе, что ты – удивительная девушка. Я старше тебя на шесть лет, но я многому бы поучился у тебя. – Вы? У меня? Ну, что Вы! – она улыбалась. – Да-да... И многим бы следовало поучиться. Вот я уверен. Андрей ехал обратно, снег летел в стекло. Запорошенные поля, как будто в сказочном сне, мелькали за окном. И казалось – трасса, как мост, висит где-то в пространстве между небом и землёй. И Андрей тоже – висит. Он ехал домой, в чистую свою квартиру, но возвращаться туда не хотелось. И ясно было – почему. Нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах, желаниях, мыслях. Он влюблялся не раз. Ох, какое это было чувство! Будоражило, окрыляло, вдохновляло на подвиги. Хотелось доказывать свое достоинство, свою состоятельность и брутальность. А здесь... Здесь совсем другое. Таисья знала его как бы изнутри, со всеми его недостатками, грязным бельем, тайнами и капризами. Он прожил с женой долгих десять лет, но такой близости душ и у них не было. Они красовались друг перед другом даже дома, не было расслабления. Но и представить себя рядом с Тасей он пока не мог. Временами не мог. Что скажут люди, коллеги? Она не такая как все. Хоть куклой ее наряди, такой она не станет. И отметина эта – хромоногость, как знак. Да, она не такая, как его окружение, как женщины его окружения. Андрей промаялся целый месяц. Он несколько дней держался, не звонил ей. Но однажды вечером, выпив пива, не сдержался, набрал. – Тась, я скучаю по тебе. А ты? Она положила трубку. Господи, что он творит! Скорей набрал опять – она трубку не взяла. Через неделю позвонил опять. Трубку она взяла, молчала, а он болтал, молол какие-то глупости, рассказывал о проблемах в хозяйстве, хотел насмешить. Она слушала, и непонятно было – улыбается или серьезна? – Тась, ты здесь? Скажи, ты хотела бы, чтоб я приехал? Ты мне очень нужна, – он говорил как будто бы о хозяйстве. – Андрей, пожалуйста, не приезжайте. И не звоните мне больше. А для хозяйства, найдите другую женщину. Я Вас вот сейчас прошу, и больше не буду. – Тася, – он задохнулся ее именем, – Тась, но почему? – Вы же понимаете. Вы все понимаете. Пожалуйста, не просить объяснять то, что Вам и так понятно. Да, уже по телефонным разговорам она поняла, что отношение его к ней, не как к домработнице. И он полетел в станицу. Эти ее слова так испугали его. Только благодаря им он и понял, как страшно ему ее потерять. И все равно ему, что скажут люди, и все равно, как там будет дальше... Тася – его женщина, с детства, с тех самых пор, когда он начал за нее заступаться. Он даже не поехал к матери, остановился возле дома Таси, стучал, колотил в новое окно, пока не вышла из соседнего дома баба Анна, и не сказала, что Тася нашла работу где-то в районе, сняла там комнату и уехала. Ни адреса, ни места работы соседка не знала. – Оставил бы ты ее, Андрюша. Она человек с израненной душой. – Это почему? Потому что отец бил? – Ты знаешь чё ли? – Да видели мы как-то в детстве, – Андрей упал на холодную скамейку. – Да... И ее бил, и ножку он ей выдернул, сломал, когда маленькая была. Лечили, лечили тогда, да вот... И мать ее – бедная женщина. И померла от этого, хоть и унес ирода Бог уж. Столько страданий... – Люблю я ее, баб Ань. Чего делать-то мне? – Андрей сидел, опершись в колени, держался за голову. – Забудь. Постарайся забыть. Ведь изранишь, если разлюбишь, а она и так – подранок, считай. – Тогда и я подранком стану, – он пошел к машине. Он честно хотел забыть, уходил с головой в дела, чаще встречался с дочкой, пробовал завести роман. Но так и не смог. Весной заарканил знакомого программиста, и тот вычислил местонахождение Таси по новому номеру телефона, который он выклянчил у бабы Ани. Она работала кассиром в небольшом супермаркете, в Таганроге. Он приехал туда, долго смотрел на нее через стекло, а потом набрал разного мороженого не глядя, какое под руку попадется, встал в очередь. Она узнала его, лишь когда пробивала мороженое, в больших глазах вспыхнул испуг, но лишь на мгновение. – У меня нет холодильника. Куда мне мороженое деть? – спросил он. – Оставь, я уберу здесь. Мы заканчиваем в девять, – вот так просто, без ломания, без истерик. Просто констатация – ты меня нашел. До девяти он маялся в машине. Съездил, купил цветы. Он не понимал, что его ждёт. Представлял, как выйдет она из магазина, отдаст ему мороженое и отправится своей дорогой. Что тогда делать? Бежать следом, но она упрямая... Таська, Таська... Неужто не понимает она, как дорога ему? И когда в десятом часу, с большим пакетом она вышла из магазина с парой коллег, он не бросился навстречу с цветами, как собирался. Нашло какое-то оцепенение. Он медленно вышел из машины, и колени его дрожали. Она огляделась, попрощалась с женщинами и направилась к нему, прихрамывая и немного улыбаясь. – Не волнуйся так. Ты чего, Андрюш? Хорошо все. И мороженое цело, – она протягивала пакет. Руки его были мокрые. Они поехали в гостиницу, потому что она жила не одна, снимала квартиру с девушкой на двоих. Гостиницу предложила она сама. В первой гостинице не оказалось мест, и Андрей нервничал, что не подумал об этом раньше. Но как он мог подумать? А когда остановился перед второй гостиницей, вдруг застыл, не побежал на ресепшен. – Что случилось, Андрей? – тихо спросила Тася. – Тась, а я помню тебя маленькую. Я видел, как хлестал тебя отец веником. – Да, я знаю. Я всегда тебя помнила. И не забывала. Ты тогда все оглядывался, боялся, что выйдет отец. И потом помню – ты меня от мальчишек закрыл, когда они шишками пуляться начали. И ещё в школе – я с лестницы шла, запнулась, а ты меня ухватил. – Да? Я не помню, Тась... – Я догадывалась. Ты и не должен помнить. Твоя жизнь насыщена друзьями, общением, событиями. Разве упомнишь хромоногую девчонку из детства? А я не забыла. Мне ведь не так часто попадались такие, как ты. – Тась, я не пойму тебя... Тогда почему ты оттолкнула меня? Уехала, на звонки не отвечала... Если ты, если... – Любила. И сейчас люблю. Трудно объяснить, Андрюш. Но вот послушай, я тебе сказку одну расскажу. Она откинулась на сиденье и, глядя вперёд, начала рассказ: – Высоко-высоко в синем небе летели два лебедя. Они всегда летали только парой, и больше всего боялись потерять друг друга. В общем, такая лебединая верность. Куда лебедь, туда и лебёдушка. И вот однажды решили они взлететь в самые высокие выси. Но перед тем как отправиться в путь, собрались сил набраться и ещё раз вблизи на землю взглянуть. Но в траве был силок. Лебедь взлетел, а вот лебёдушка попалась – билась, металась, кричала, ломала крылья. Он летал над ней, звал. И она вырвалась всё-таки на волю. Да... Но только крылья она себе обломала – лететь не могла. И лебедь остался с ней жить в тихом болоте – затоне. Жили дружно и часто смотрели ввысь, метались и стонали от того, что мечта их не сбылась. Иногда лебедь не сдерживался, взлетал высоко, но камнем потом бросался вниз к своей лебёдушке. И вот со временем лебеди, живя на земле, перестали смотреть в небо. Они потеряли лебединую красоту и превратились в болотных гусаков. Тася замолчала. Андрей тоже все понял. Он молчал, глядя перед собой. – Тась. Мы не пойдем в гостиницу. Я отвезу тебя сейчас на квартиру, и завтра ты дашь мне ответ на вопрос – выйдешь ли за меня? Только учти, это я с обломанными крыльями сейчас. Это ты зовёшь меня ввысь, а я разучился летать. Я всю зиму пытался, но я не могу без тебя совсем. Это я очень нуждаюсь в тебе, и я тебя тяну в болото. Ты подумай, стоит ли оставаться со мной? Или все же ... лететь... Мороженое растаяло. Он так и сделал, отвёз ее на квартиру, а сам отправился в гостиницу. Сейчас он был, как иссохший старик. Хотелось выть на луну, и луна, подстать настроению, была хмурая с прозеленью, как недоспелая груша. Он смотрел на нее из окна гостиницы, она висела низко, чуть ли не меж ветвей деревьев, там, где сиротливо чернело обветшалое пустое гнездо. Уснул он лишь под утро, буквально на час. Проснулся и стал смотреть на часы. Звонить было страшно, и он выжидал и выжидал время. Примерно в одиннадцать она позвонила сама. – Ты спал? – Конечно. Крепко спал, и ты меня разбудила. – Так и будешь врать всю жизнь? – А ты готова слушать мою правду всю жизнь? Небольшая пауза, вздох и очень серьезно: – Только правду и готова. Он никак не мог сглотнуть ком, вставший в горле, молчал. – Андрюш, наверное, мне две недели придется отработать. – Не придется, я договорюсь, – наконец очнулся он. – Нет, нет... Так неловко, – и Андрей, вспомнив с кем имеет дело, согласился. Он готов был ждать..., – Андрюш, а ведь я рисовала твоими красками. Я тебе сейчас пришлю фото моей первой картины. На фото – дом с разбитым окном, очень похожий на дом Таси. За окном в осколках разбитого стекла бьётся лебёдушка, а над крышей летает ее друг – белый лебедь. Автор: Рассеянный хореограф.

- Ну и прекрасно! Но разве нам с тобой обязательно ругаться напоследок? Мы же можем остаться друзьями! Сергей протянул было руку, но Оля шагнула в сторону, спрятала ладошки за спину, и помотала головой. - Нет! - Надо же. Я думал, что ты умнее! Ладно. Бывай! Сергей зашагал в сторону выхода из парка, а Оля плюхнулась на мокрую скамейку, усыпанную листьями, и заревела. Занятию этому она отдалась со всей страстностью. Даже зонт забыла открыть, хотя дождь припустил в удвоенной силой, решив, наверное, что если Оленька плачет, то и ему не грех. Пореветь от души ей хотелось уже давно, но все как-то причин не было. Точнее, они были, но серьезными, чтобы вот так – до соплей и слез, их назвать как-то язык не поворачивался. Подумаешь, Сергей забыл о том, что они договаривались встретиться, и умотал с друзьями в баню! Просто забыл человек о своем обещании. Бывает… Подумаешь, целовал в щечку всех девчонок в группе при встрече, для каждой находя комплимент и улыбку! Что такого? Он просто парень, который точно знает, чего хотят все девушки. Внимания… Такая мелочь, а как приятно, когда тебя замечают… Подумаешь, три года отношений, знакомство с родителями, планы на будущее и все это ушло в никуда, как только стало известно, что ее, Олю, в аспирантуру берут, а Сергея – нет… И оказалось, что она далеко не самая прекрасная девушка на свете. Есть и получше… Лера, например. Длинноногая, загадочная, словно сфинкс, и настолько безразличная ко всем окружающим, что Сергей решил, что он не он будет, если не расшевелит эту снежную королеву. У него получилось… И сегодня Оля узнала, что быть милой – это, оказывается, недостаток, любить – надо уметь, а Сергей принял серьезное решение и женится через месяц. И вовсе не на Оле… Поводов для того, чтобы пореветь теперь было более, чем достаточно, и Оля решила, что хуже от этого точно не будет. Тем более, что стесняться в это время в парке было некого. Почти… Кот, который взялся непонятно откуда, так важно промаршировал по мокрой дорожке мимо скамейки, на которой мерзла и тихо подвывала от жалости к себе Оля, словно дождя не было и в помине. Его облезлый хвост прошелся по Олиным кроссовкам, и девушка брезгливо поджала под себя ноги. Хвостатых и усатых она не очень любила с тех самых пор, как бабушкина кошка оцарапала ей нос в далеком детстве. Оля лезла к ней целоваться, но кошка порыва не оценила, и дала Оленьке по носу, чем раз и навсегда убедила девочку в том, что от семейства кошачьих лучше держаться подальше. Олин жест не остался незамеченным. Кот остановился, пару раз дернул нервно хвостом, и запрыгнул на скамейку. - Нет! Уходи! – запротестовала было Оля, но осипший от долгих слез и холода голос не слушался ее. Кот потоптался по мокрым листьям и уселся рядом с Олей, вопросительно глянув на зонтик, который она держала в руках. - Еще чего! – фыркнула девушка, правильно расценив кошачий взгляд. – Я тут страдаю! А ты мне мешаешь! Брысь! Кот даже ухом не повел. Вздохнул только. Совсем по-человечьи. И Оле будто послышалось: - Что ж ты так орешь, девица?! Я тебе ничего плохого пока не сделал. Поддержать решил, вот. А ты кричишь. Нехорошо! Сидишь тут, мерзнешь… Мокрая, вон, вся… Того и гляди – разболеешься! Странные вы, все-таки, люди! У вас есть теплый дом и еда, а вы себе придумываете какие-то проблемы и думаете, что так и надо… Оля услышала этот монолог так ясно, что даже потрясла головой, думая, а не сон ли это? Но мокро было по-прежнему, кот никуда не делся, а руки у нее замерзли настолько, что с первого раза зонт открыть не получилось. Она все еще возилась с кнопкой, сердито шмыгая носом, когда кот вдруг подобрался, выгнул спину и зашипел. - Эй, ты чего? – Оля оставила в покое зонт и невольно потянулась к коту, чтобы успокоить. Но не тут-то было Кот взмыл над скамейкой, уворачиваясь от здоровенной овчарки, которая появилась, будто чертик из табакерки, из-за скамейки, и почему-то решил, что прятаться лучше всего на руках у Оли. Острые когти вцепились в ее куртку, девушка ахнула, вскакивая на ноги, и кот решил за благо забраться повыше. Хозяин овчарки решивший, что в это время в парке людей быть не должно, и отпустивший свою любимицу с поводка, застал лишь развязку этой трагикомедии. Его собака стояла возле скамейки, на спинке которой балансировала, вытянувшись в струнку, девушка. А на голове у девушки, вцепившись когтями в ее шапку, сидел мокрый, воющий на всю округу, кот. На морде овчарки, украшенной сделанным на заказ намордником, было написано такое изумление, что ее хозяин не выдержал и рассмеялся: - Грета, ко мне! Команда была выполнена тут же, а парень поспешил к скамейке: - Девушка, милая, слезайте! Давайте, я вам помогу! Не бойтесь! Вы не заметили? Она же в наморднике! Вам нечего бояться! Олю аргументы хозяина Греты может быть и убедили бы, а вот кота – нет. Он продолжал самозабвенно выть даже тогда, когда Ольга с помощью незнакомца спрыгнула на землю и попыталась отодрать хвостатого от своей шапки. Хозяин овчарки, видя тщетность Олиных попыток, все-таки вмешался. - Дайте-ка, я вам помогу! – он ухватил кота за шкирку и тот вдруг успокоился и повис тряпочкой, чем немало удивил исцарапанную Ольгу. - Как вы это сделали?! - А как мамка его в детстве! У меня всю жизнь кошки были. Вот и насмотрелся! – хозяин Греты вручил Ольге хвостатого возмутителя спокойствия. – Держите! Да, вот так, за шкирку! А еще лучше, засуньте его под куртку. Он согреется и успокоится. - Да? – Ольга посмотрела на кота и ей вдруг стало его жаль. Разве не сидела она только что, такая же мокрая и обиженная жизнью, пытаясь собрать остатки самоуважения в кучку? Так, чем отличается она от этого хвостатого, который был единственным, кто оказался рядом в этот момент? И если уж кот ее не бросил, то как она может теперь бросить кота? Нет! Так не годится! Ольга расстегнула куртку, затолкала кота за пазуху, и кивнула незнакомцу: - Спасибо! - Не за что! А почему вы плакали? Ольга удивленно обернулась: - Это просто дождь! - Ага! А я папа римский! Девушка, а давайте, я вас провожу? Темнеет уже, а вы с котом. Вдруг кто-то решит покуситься на вашу честь? Ольга усмехнулась. - Пусть попробует! Вы шапку мою видели? Как думаете, что останется от того, кто на это решится, если я выпущу своего боевого кота? - А он уже ваш? Ольга задумалась на минутку. - Знаете, есть такой закон – если где-то убыло, то должно где-то прибыть. - У вас убыло или прибыло? - Да вот не разобрала пока, - задумчиво протянула Ольга. – Думаю, что скорее, все-таки, второе. - Вот и замечательно! Значит, кот, говорите? И как же вы его назовете? - А надо? - Думаю, да. Кот получил все, чего искал в тот холодный промозглый день в осеннем парке. Имя, дом, хозяйку, и… хозяина. Да еще и большую теплую подругу в придачу. И пусть с Гретой кот поначалу не особо ладил, со временем им пришлось найти общий язык. Ведь шуметь в доме позволялось лишь одному созданию. И хвоста у этого создания не было… Зато молоком от него пахло так нежно и сладко, что и кот, и собака, смирив свою гордыню и забыв о ссорах, тихонько устраивались поближе к колыбели, которую качала Ольга. Автор: Людмила Лаврова.

-Не было его, – заверила Лиду женщина с крупной бородавкой на носу. – Я бы такого парнишку точно запомнила. Паша был высокий, веснушчатый, с рыжими кудрями. Очень на отца своего похож. Замуж Лида вышла рано и по глупости: ждала парня из армии, а он вернулся и замутил с её подружкой. Лида от обиды подцепила на дискотеке первого встречного, ну и залетела от него. Муж из Сергея получился не очень: Лиду он поколачивал, изменял, денег почти не давал, всё на машину свою тратил. На машине этой и разбился, когда Паше было пять лет. И Лида выдохнула: решила, что лучше одной, чем с мужем. Павлик рос мальчиком любознательным, но послушным, проблем с ним не было. Лида отучилась на фармацевта и всю жизнь проработала в аптеке. -Мам, я в Питер поеду поступать, – сообщил ей Павлик в выпускном классе. -Зачем так далеко? – удивилась Лида. -А у нас на кого надо не учат. -А на кого надо? -Я, мама, режиссёром хочу стать. Лида и не поняла сначала, что сын имеет в виду. Что такое режиссёр этот. Она видела, конечно, что Павлик с друзьями играется с видеокамерой, снимает вечно что-то, но значения этому не придавала. Конечно, она его отговаривала. Единственный сын и так далеко уедет! Но Павлик хоть и был послушным, если что решит – это всё уже, никто не переубедит. Пришлось отпускать, хотя сердце у Лиды не на месте было. Как чувствовала она, как чувствовала… На вокзале Лида просидела дотемна, всё надеялась на что-то. И впервые пожалела, что не купила себе сотовый телефон: дорого это было и ни к чему, есть же домашний. Павлику купила, но у него украли телефон зимой в Питере этом, а на новый денег не было. Сейчас бы позвонила и узнала, где он. Может, на поезд опоздал? Так звонил же с вокзала вроде… Когда Лида заходила в дом, услышала, как звонит телефон. Кинулась было к нему, но в трубке были короткие гудки. Отругала себя: ну и чего она на вокзале сидела? Наверняка же это Павлик звонил! Немного успокоилась. Решила: завтра займёт у Татьяны денег, дождётся звонка и переведёт – наверняка опоздал или на станции какой зазевался, не успел запрыгнуть, а денег на ещё один билет нет. Ничего, вернётся. Но Павлик не вернулся. Телефон больше не звонил, хотя Лида сидела рядом как приклеенная, на работе отгулы даже взяла. Так прошёл день, ещё один, и стало ясно: случилось что-то похуже, чем опоздание на поезд. Может, в больницу попал? Лида бы обзвонила всё, но в каком городе? Пришлось идти в милицию. Лида боялась, что её слушать даже не станут. Но выслушали её внимательно и обещали позвонить. И позвонили, но этот звонок был самый страшный в её жизни. Лида сразу всё поняла, ещё до того, как ей сказали: по тону, по словам, которые она уже слышала, когда ей про мужа сообщали. -Утонул… Ну как может человек утонуть? В чужом, незнакомом городе? Несколько месяцев буквально стёрлись у Лиды из памяти. Она не могла вспомнить, как что происходило: помнила цветы, заплаканные лица одноклассниц, сочувственные слова соседей. Почему-то думалось только об одном: как он попал в тот город? Решение поехать туда пришло внезапно. Прошёл год, раны затянулись, но живой Лида себя всё равно не чувствовала. Она уже смирилась, что не узнает, что сын делал в том городе и как вышло, что он утонул, но захотелось приехать и посмотреть на это место собственными глазами. Лида взяла отпуск, купила билет и поехала. Остановилась в гостинице. Спросила, как ей дойти до водохранилища. Смотрели на Лиду удивлённо: ну, туда, кто ж этого не знает? Туда так туда. Лида шла, прячась от жаркого солнца в тени сосен, вдыхая пыльный летний воздух, представляя, как год назад по этой тропинке шёл Павлик. Зачем шёл, с кем? Лида подозревала, что попал он в нехорошую историю. Может, денег хотел заработать на тот же телефон… Поднимаясь по лестнице, она запыхалась, но тут глаза выхватили серо-голубой кусок воды, и Лида ускорилась. Пляж был небольшой, окружённый всё теми же соснами. Народу в жаркий летний день было много, и Лида вспомнила, что не взяла с собой ни купальник, ни полотенце. Добралась до самой воды, села на вынесенный на берег ствол дерева, и просидела на солнце весь день, пока кожа не запылала красным. Пришлось покупать сметану и мазать обожжённые лицо и руки. Спала плохо, в гостинице было непривычно, мысли о сыне не отпускали. На другой день на пляж пошла вечером. Людей было поменьше, дождик ещё накрапывал. Лида снова сидела на той же самой коряге и смотрела на воду. Закатное солнце пробивалось сквозь облака, подкрашивало воду алым. Будто кровь. Так Лида провела неделю. Приходила на берег: иногда утром, иногда вечером. Сидела, вглядываясь в воду. Если кто-то с ней заговаривал, показывала фотографию сына и спрашивала, не видели ли его здесь год назад. Никто Павлика не видел, понятное дело, она и не ждала. Вернувшись домой, Лида почувствовала себя лучше. Было такое ощущение, будто она попрощалась, наконец, с сыном. Нет, печаль никуда не ушла, но жить стало легче. И через год Лида снова поехала: решила, что это будет её способ общения с сыном. Каменной плите не расскажешь то, что расскажешь воде. На этот раз она подготовилась: взяла с собой купальник, полотенце, солнцезащитный крем и несколько книжек. Книжки взяла с полки сына, сама она и не читала особо никогда. Лежала на пляже и читала, пытаясь понять, что такого здесь находил сын. -О, Коэльо! Я тоже его люблю. Лида подняла глаза. Над ней стояла девушка в синем купальнике и огромной шляпе, держащая на руках хорошенького карапуза в голубой панамке. -А я и не знаю, кто это, – призналась Лида. – От сына осталась, вот, решила почитать. -Ой, я вам прям завидую тогда! У него столько книг ещё интересных! Девушка расстелила рядом покрывало и посадила на него ребёнка, который тут же принялся тянуть в рот камешек. -А ну, не трогай! – остановила его девушка и сунула мальчику соску. – Всё в рот тянет, ужас просто! -Возраст такой, – успокоила Лида. -Меня Ира зовут, а вас? -Лида. -Очень приятно. Хотите, я вам ещё книжек Коэльо принесу? -Ой, я тут ненадолго, – объяснила Лида. – В отпуск приехала. Через неделю уже уезжаю. -Ну, они тоненькие, быстро прочитать можно! Хотите? Я всё равно каждый день на пляж хожу. -Ну, наверное… Отказываться было неудобно. Ира оказалась болтливой, что Лиду немного раздражало: из-за этой болтовни голос сына, который она слышала в шуме волн, стихал. Но прогонять было неудобно, тем более смотреть на малыша Лиде было приятно. Эх, надо было ещё рожать, хоть бы и от Сергея. -Ой, да я куда угодно готова идти, лишь бы не дома, – рассказывала Ира. – Мачеха бесится оттого, что мы с Пашей с ними живём, всё придумывает, как нас выжить! А папка что, он у меня рохля такой, где ему за нас постоять! А квартира это и моя тоже, имею право! Но находиться там – сущий кошмар. В конце концов, Лида привыкла к этой трескотне и почти не слушала, о чём там щебечет Ира. За мальчиком бы лучше присматривала: тот и правда всё подряд тянул в рот. Лида в принципе обожала малышей, а тут ещё и тёзка сына – как не переживать. На другой день Ира нашла Лиду на пляже, вручила ей две книжки и сказала: -Вот эту обязательно прочитайте, я от неё просто не могу. Но с возвратом, мне её подарили, хорошо? -Хорошо, – вздохнула Лида. Она поняла, что от девчонки этой никуда не деться. Пришлось снова слушать истории про злую мачеху, которая прилипла к отцу, когда мама ещё живая была, про безумную соседку, которая кидает им на балкон тараканов, и про то, как Ира обязательно поедет в Южную Америку, кода разбогатеет. Слушать её было грустно: Лида сразу вспоминала Павлика, он был таким же наивным. Книги читать теперь приходилось в гостинице. Лида и правда увлеклась чудным повествованием, даже поплакала немного. У неё уже ничего в жизни не будет, всё она упустила. Перелистнув последнюю страницу, Лида увидела надпись, сделанную синей шариковой ручкой. От волнения даже выронила книгу, голова закружилась. Подняла, нашла нужную страницу, впилась в слова глазами: «Жизнь – это всегда поиск, но поиск – это не всегда жизнь». Почерк этот она бы узнала из тысячи. Из миллиона. Мало ли похожих почерков? Может, она просто пытается себя убедить? Но… До утра Лида не сомкнула глаз, всё смотрела на замерший циферблат. На пляж пришла рано, людей почти совсем не было. И Иры не было. Лида испугалась: а ведь она ничего не знает про эту девушку, ни где живёт, ни фамилии её. Затрясло. Почему-то Лида была уверена, что не ошибается. И тогда… Что тогда? Ира не пришла в тот день на пляж. И на следующий не пришла. А послезавтра Лиде уезжать. Надо действовать, не зря же она эти книжки читала. И Лиду осенило: она пошла в детскую поликлинику и спросила в регистратуре: -Я ищу девушку одну. Ира зовут. У неё годовалый сын Павлик. Мне деньги ей вернуть надо, я уезжаю срочно, – соврала она. Кто просто так контакты даст? Никто. Но когда дело идёт о деньгах, люди всегда готовы помочь. -У меня Ир этих и Павликов, – проворчала женщина. – Где я вам их возьму. -Да это Симонова поди, – отозвалась другая. – Вчера на дом вызывали, ветрянка у них. -Ну, может… Адрес Лиде дали с трудом, только после того, как она банкноту под книжкой подложила. Конечно, адрес мог быть и не тот, но, если что, Лида ещё вернётся. Дом Лида нашла сразу, недалеко от поликлиники. Подъезд, к счастью, был не заперт, поднялась на нужный этаж и позвонила. Дверь открыла женщина в шелковом китайском халате. -Вам кого? – грубо спросила она. -Я к Ирине, – ответила Лида, думая о том, как будет выкручиваться, если здесь совсем другая Ира живёт. Но Ира была та, что нужно. Она выскочила в сорочке, вся в зелёных пятнах и рассмеялась. -Ой, Лида, как вы нас нашли? А я так переживала из-за книжки, вы не представляете! Мне ведь её Павлик подарил… Женщина, видимо, та самая злая мачеха, удалилась. А Лида прошла к девушке в комнату. Мальчик, тоже в зелёных пятнах, спал. -Представляете, у меня же ветрянки не было. Вот зараза, дома теперь с этой сидеть… -Ира, – перебила её Лида. – А эту книжку… Павлик… Это кто? -Да мы учились вместе. Не хочу говорить, ладно? -Почему? Девушка вжала голову в плечи. -Он погиб из-за меня. Лида вздрогнула. -Я уговорила его поехать ко мне, город мой посмотреть. И ночью потащила на пляж. Откуда же я знала, что он плохо плавает! Говорил, что хорошо. Это грустно так, я теперь думаю, что вполне могла бы его полюбить. Он хороший такой был, добрый. А из-за меня его нет. -А мальчик? – хрипло спросила Лида. – Мальчик… Ира не ответила. Удивлённо смотрела на Лиду, словно в первый раз её увидела. -А вы почему спрашиваете? Лида достала из сумки книгу. -Это он написал? -Он. -Я так и поняла. Я – мать Павлика. Глаза у девушки стали огромные, как в мультике. -Не может быть! Лида грустно улыбнулась. -Такие книжки читаешь… Всё может, разве не так? Ира прикусила губу и кивнула. -Так Паша… Лида не решалась спросить. Боялась. Ира молчала, будто что-то решала. А потом кивнула. -Да. Его. У Лиды было такое чувство, будто ей вернули на место сердце. -Я знала, – прошептала она. – Я знала. И обняла Иру. Они обе расплакались. Лида от счастья, а Ира от стыда: она не знала, зачем соврала. Просто ей показалось, что так будет правильно… Автор: Здравствуй, грусть!

Толкнула отсыревшую калитку, прошла через двор, взошла на крыльцо, постучала в покосившуюся дверь, та со скрипом отворилась. Через тёмные сенцы подошла к двери ведущей в дом, постучала. -Заходи, коль, пришла. Девушка попала в избу, дурманяще пахло травами, топилась печь, у печи сидел кот, большой, серый и умывался. У стола сидела старушка и быстро- быстро мелькая спицами, что-то вязала. - Здравствуйте... -Здравствуй, проходи. Чего встала, чай не статуя. -Бабушка, вот возьмите... -Что это? -Это вам, мне бабушка... в наследство..вот ещё, деньги... -Да что такое? Зачем мне это. -Помогите, бабушка, пожалуйста... Повалилась в ноги. -Помогите...я знаю, вы можете, мне надо...мне жизни нет без него... -Ты про что, девка? -Уходит он, к другой уходит... -Иии, милая, не удержишь, коль собралси, а вот помощь...помощь тебе действительно нужна, иди - ка сюды, иди, не бойся. Слушай что скажу, а это всё забери, забери не надо мне... *** Ольга идёт под ручку с Виктором, они идут в клуб, там сегодня концерт, в честь праздника, седьмого ноября. -Витя, - от стены отделяется фигура, девушка смотрит на Виктора большими глазами полными слёз, - Витя, нам поговорить надо. -О чём? - Виктор косится на Ольгу. - Поговорить надо, Витя, - посиневшими губами говорит девушка, пожалуйста. -Иди, - усмехается Ольга, - иди, поговори. Виктор отпускает её руку и подходит к девушке. -Ну, - хмуро спрашивает, - чего тебе? Девушка, что - то сбивчиво говорит, старается заглянуть в глаза, пробует удержать парня, тот выдёргивает руку и идёт к Ольге. Не удержавшись, Ольга оглядывается на девушку, та стоит с глазами полными слёз и смотрит в сторону Ольги со спутником. Ольга понимает, она не красавица, но и не уродина какая -то. Когда Ольга увидела Виктора, она сразу решила, будет её, такого красавца она не упустит. Ольга была самоуверенная девушка, не возьму красотой, так нахрапистость есть, частенько думала она. Вот Виктора, она и решила, этой своей нахрапистостью, которой так гордилась, одолеть. Но парень, первое время и не смотрел на девушку, все знали, что он встречается с Ириной, дочкой прачки, что жили в бараке. Городок маленький, все друг друга знают, ничего и ни от кого не скроешь, так же все знали, что Ольга дочь директора завода, это тоже, знаете ли, фактор... Первый раз Ольга пригласила Виктора на белый танец, просто подошла и пригласила. Он удивился конечно, девчонки перед ним робеют обычно, а тут... Потом отошла в сторону, просто танцевала, смеялась, громко, запрокинув голову. Добилась своего, обратил внимание Виктор на неё, стал интересоваться, что за девушка, откуда такая взялась. А она в школе училась, когда отца сюда перевели, осталась доучиваться, с бабушкой и дедушкой жила, потом в техникум поступила и вот только к родителям приехала на материну, между прочим, родину. С родственниками с материной стороны Ольга не была знакома, а зачем? Они не проявляли желания, а Ольга и тем более. Ничего про них не знала, знала только, что мать, как за отца вышла замуж, оборвала с ними все связи и то, это ей Дуська сказала, младшая сестра отца. Мать у Ольги была тихая, как мышка, правда красивая, этого не отнять, эх,жаль Ольга не в неё удалась, в отцовскую породу пошла, крупная, с крупными же чертами лица, со светлыми, водянистыми глазами. Мать была маленькая, ладненькая, ну что Алёнушка с картины, красивая, с серыми глазами и тугой, девичьей косой. Знала Ольга...За эту -то косу и тягает отец мать по всему дому, как выпьет, знала и ничего не делала. А зачем? Сама такую судьбу себе выбрала, каждый сам себе счастье куёт, так Дуська говорила всегда, вот Ольга и куёт себе...А мать, да пусть...Ей -то Ольге, что до этого? За столько лет не ушла от отца, значит что-то держит... Добилась Ольга своего, Виктор тот, как бычок на верёвочке, ходил следом, все её прихоти исполнял пора и о свадьбе подумать. Сорока на хвосте принесла что та Ирина, замуж вышла, за какого-то мужика, говорят взрослого, вроде на заводе работает, не то инженер, не то ещё кто, то. Ольге неинтересно, с девчонками местными она так и не сдружилась, так, было парочку, но то не подружки, а так...знакомые. И вот одна из них, Клавдия, такая шебутная, предлагает к бабке к одной поехать, мол погадает, судьбу расскажет, недорого берёт. Вернее не так, ничего не берёт, что дашь, на том и всё... Подбили и Ольгу поехать, та ни во что такое не верила, отчего-то согласилась. Девчонки, Клавдия и ещё одна, те пошли, а Ольга на улице стоит и чудится ей, будто была она здесь уже, кажется, что сейчас собачушка кудлатая из-за дома вынырнет и гавкать начнёт, а потом... Так и получилось, сначала гавкать принялась, а потом ластиться начал, вроде узнал. Наклонилась Ольга, собачку гладит, девчонки вышли, растерянные, говорят что бабушка её зовёт. -Меня? Неее, я не пойду. -Иди, Оль...она звала, сказала, есть, что сказать тебе. Иди, не бойся. - Вот ещё и ничего я не боюсь,- сказала Ольга и пошла в дом. Вошла, смотрит, бабушка сидит, кого-то напоминает ей. -Ну, здравствуй, внучка, а что не заходишь, коль приехала? -Я за компанию, - пожимает плечами Ольга. -За компанию, семьдесят вёрст по холоду? На чём придётся? Смелая ты девка, смелая, да безрассудная. Ты зачем чужую судьбу себе забрала, глупая? Не твой он...Он для другой предназначен был, а ты...забрала. -Чего мелешь, старая? -Нууу, узнаю Чувалкина его порода, нахрапистые, наглые, мать с дитём разлучить, от родни отбить, это они могут...Уходи и больше не приходи, видеть тебя не хочу, ничего от Таськи нет... -Ты бабка моя, что ли?- дошло до Ольги, - ведьма? Моя бабка оказывается колдунья, - с усмешкой сказала, стоя в дверях. -Тьфу на тебя, какая же я...это дурни, не стой твоего папаши, мелят языками, что попадя. Лечу я, зубы у кого болят, детям грыжи заговариваю, травками лечу, занозы, да грыжи гоню заговорами,сглазы, порчу берусь излечить, - миролюбиво говорит старушка, - а ты хоть и его отродье, да всё равно кровь моя. По хорошем уговорю, уйди от него, брось, не твоя судьба, чужую на себя примерила... -Что же мне его теперь, Ирке отдать, - с усмешкой спросила. -Не возьмёт она, хоть и повязаны они...она свою судьбу встретила. - Чем повязаны? - Дитё у них, а ты не знала? Я помогла ей сохранить ребёнка, а вот ты... -Что я? - спросила с вызовом. -Ты прибежишь ко мне ещё, а судьба, мил моя, она и на печке найдёт, твоя судьба рядом ходит. Два пути у тебя, либо сейчас с этим расстаться, своего дождаться, либо дооолгий, девонька будет твой путь к счастью. Знаю, не послушаешь меня, иди...Матери скажи, пусть приедет, не сержусь давно на неё...Последний раз была с тобой, года три тебе было, золотуху лечили с тобой...Такая глазастая была, собиралась остаться жить у меня. А вот надо тебе, забыла бабушку... Всю дорогу ехала задумчивая Ольга, с девчонками попрощалась, те хотели знать, для чего бабушка звала её, но девушка отмахнулась. Долго думала, а потом решила, что бред это всё, даже матери ничего не сказала. Виктора отпускать не собиралась. Замуж за него вышла, свадьбу такую отгрохали... А потом и поняла бабкины слова. Смотрит на мужа, а он...ну вот что чёрная овца, среди стада белых. Не может он привыкнуть за столом вести себя прилично, разговаривает, как...как...эээх, стали ругаться, у Ольги характер, у Виктора тоже. Стал попивать, тестя возил, на автомобиле, после работы стал не только тестя возить. Всё Ольга знала, ругались с Викором, даже дрались, однажды с горяча заявил ей, что жизнь ему испоганила. -Откуда ты взялась, на мою голову? Пустая ты – как бочка бездонная... -Ах ты...ну и жил бы с Иркой, чего ко мне прицепился? Или дочка директора завода супротив прачки -то выигрышнее будет? Не так ли? Жил бы со своей Иркой, да дитё бы воспитывал, которое чужой мужик дочкой своей считает, а ты же отказался...Продал их, за тёплое местечко. Он тогда её ударил, в первый раз... Потом ещё много раз это было, она в долгу не оставалась, била его чем под руку попадёт. -Ребёнка бы вам доченька. В последнее время с матерью прям сдружилась Ольга. -Какого ребёнка, мама, он его выколотит, да и..не хочу от него рожать, правильно бабка сказала, не моя судьба. -Какая...бабка, Олюшка. -Мать твоя....прости, мама... -Девочка, да меня -то за что просишь...А хочешь, мы к бабушке поедем? Хочешь? -Обидела я её. -Нууу, милая, уж, как я обидела, да и то...простила. поехали. И поехали. Плакали все трое, женщины же...хоть с тайным знанием, хоть нет, а всё одно... -Бабушка...что же мне теперь? Всю жизнь вот так? Ни любви ни уважения, детей нет... -От тебя зависит, милая. -Я приеду и выгоню его, - говорит Ольга. Качает головой бабушка. -Нет, милая, так не делается, ещё терпеть надо, сама себе судьбу выбрала и за него тоже. -Что же мне делать? -Ждать. -Чего? -Увидишь, он сам уйдёт. -Бабушка, так может он на пенсии уйдёт. -Раньше...А ты судьбу скоро встретишь, около тебя всегда был, да ты не заметила. -А мама...маме тоже можно как -то. -Нет, - покачала головой бабушка, - отец твой и есть судьба материна, сначала терпела, по - молодости, а потом...поняла, как с дикой силищей справляться, правда, Тася? -Да, мама. -А что же ты говорила, что мама тоже и... -Всем свойственно ошибаться, милая. Другой жизни твоей матери хотела, думала супротив судьбы пойду, мол, сыграю- переиграю, нет. Не по силам оказалось, вот и наказало меня, не видела, как внучка растёт, единственная. А ты не переживай детка, всё у тебя наладится. И, правда, права оказалась бабушка. Виктор вскоре притих, задумчивый ходил, пить перестал, за собой следить начал. А вскоре, заикаясь и краснея, объявил Ольге что уходит...та от радости чуть не запела. Расстались по-хорошему, без скандала. А вскоре Ольге, что-то помочь надо было, с печью что-то случилось, дым в хату шёл, она позвала соседа, посоветовали, хороший мужчина, интересный такой, глаз таких Ольга никогда не видала, синие, бездонные. Хромает немного, оттого на танцах и не встретила Ольга Демьяна, а так бы не упустила такого. А он признался, что давно Ольгой любуется, ещё с юношества. Так вот она, судьба -то, думает Ольга, что на печи найдёт. Троих ребятишек родила от Демьяна, душа в душу жили. Третьего рожала, все сыночки, всё дочку хотела, так вот, третьего рожала с женщиной лежала в роддоме, всё думала, кого она напоминает Ольге, а потом поняла - Ирина же. Даже сдружились женщины, про жизнь свою рассказали, Ольга прощения просила у Ирины. А та, наоборот, благодарила, иначе бы, мол, Георгия своего, не встретила... Пришлось Ольге ещё раз с Иринойс толкнуться, да так...что на всю жизнь. Дочка её младшая Надюшка, Иринина-то, где -то с Петей повстречались с Ольгиным, младшеньким. Женились, детей родили, внуки у женщин одни на двоих, ну не судьба ли? С бабушкой Ольга до самого её ухода общалась, отец -то, отец, не отходил от тёщи, она тоже, всё зятька нахваливала, будто за прошедшие годы всё навёрстывали, упущенное. Про Виктора Ольга не узнавала даже, Ирина тоже. Доходили слухи, будто живёт в соседнем районе, всё хоршо у него, внуки уже взрослые. Вот такие дела, хорошо, что отпустила чужую судьбу Ольга, не вцепилась хваткой, свою дождалась и в счастье жизнь прожила. Автор: Мавридика д.

Воды у мамы отошли в четыре утра. Роды были первые, и она не знала, что ей делать. Понадеялась, что время есть: в книжках писали, что в первый раз и до суток может затянуться. Боль, скручивающая её каждые десять минут, казалась невыносимой. Она знала, что будет больно, но не так же. Когда приехал отец, схватки повторялись каждые пять минут. Я могла бы родиться в машине. Но застряла в родовых путях. Молодая акушерка, которая только что сменила другую, более опытную, выдавливала меня из мамы. Так что вернись отец раньше, всё могло быть иначе. И Екатерина Андреевна, гинеколог по прописке, никогда бы не сказала: -Вам противопоказано рожать. Да вы и сами всё знаете! Но, прежде чем говорить о Екатерине Андреевне, нужно рассказать про остальное. То, что мне ничего нельзя, я узнала рано. Чтобы лечить меня, родители перебрались в город к бабушке. У отца сложные отношения с тёщей, и этот переезд он до сих пор ставит мне в вину: -Такой дом пришлось продать! Черёмуху ещё мой дед сажал, а какая там росла картошка! Сладкая, нигде я такой не пробовал. Здесь в городе пластик, а не картошку продают. Отец всегда так: чем больше вины испытывает сам, тем больше обвиняет других. Я не обижаюсь, привыкла. К тому же бабушка действительно не сахар: любит пообсуждать его и за глаза, и так. Считает, что мама могла бы получше мужа себе выбрать. Я в детстве тоже так считала, а теперь думаю, что не такой уж папа и плохой муж. Во-первых, не бросил её с больным ребёнком, а пока я всякую реабилитацию проходила, много таких историй видела. Во-вторых, он до сих пор её любит: укрывает одеялом, если мама днём уснёт, всегда хвалит её стряпню, хотя готовит мама так себе, и называет её не иначе как Иришка. Гуляла со мной бабушка, мама деньги на реабилитацию зарабатывала. И вот бабушка мне кричала: -Юля, не смей лезть на горку, тебе нельзя! -Верни девочке велосипед, тебе нельзя – упадёшь! -Немедленно брось скакалку! Ты смерти моей хочешь? Я прекрасно видела, что не могу, как все, руки и ноги меня не слушаются. Но это не значит, что нельзя! Другие дети не замечали моих особенностей, ну, разве что когда видели первый раз, но потом привыкали. Играли мы вместе. Только один раз мальчику запретили со мной играть: его мама долго выспрашивала у бабушки, что со мной, а потом стала гулять в другое время, будто это заразно. Про заразно была ещё одна история уже позже, в колледже. Понятное дело, по мнению бабушки, да и родителей учиться на очном отделении мне было нельзя. Но я никого не слушала и пошла в колледж информатики. И если в школе меня не обижали, но всё же избегали, в основном потому, что я не могла ходить с одноклассниками в торговый центр после уроков или прыгать по гаражам, когда были помладше, то в колледже я стала суперпопулярной, все хотели со мной дружить. Это случилось после того как девчонка, с которой я сидела, узнала, что наш одногруппник Костя провожает меня до дома, но делает это тайно, чтобы другие не видели. Типа, не круто встречаться с такой, как я. Таня возмутилась, предала гласности эту ситуацию, и Косте устроили бойкот. А я до конца обучения была самой популярной девчонкой, со мной все дружили. Правда, Вовчик, с которым мы по-настоящему встречались и даже думали пожениться, в итоге бросил меня, потому что мама боялась, что моя болезнь наследственная и не хотела таких внуков. Как я не убеждала Вовчика, он так и не смог ослушаться маму. После него я долго ни с кем не встречалась, самолюбие моё было уязвлено. Устроилась на работу сисадмином, коллектив там был преимущественно женским. Сильно интересной эту работу не назовёшь, но всё лучше, чем сидеть на телефоне, как знакомая моя с таким же заболеванием. Или вообще дома, как другая. Она пробовала статьи писать, но печатать ей сложно. А у меня настоящая работа, и с людьми общаться можно. Женщины у нас разные, и к каждой я свой подход в итоге нашла. Знала: если Зиночка с утра истерит, что у неё компьютер не включается, значит, дети её довели, и сначала надо чаю с ней выпить, а потом уже смотреть, каких вирусов она нахватала. А Люда специально комп ломает, лишь бы не работать, её муж заставил устроиться, потому что она стащила его кредитку и купила с неё айфон. Короче, свободных мужчин на работе не было, а знакомиться и негде больше. Так что мужа своего я встретила только через три года. Хотя, как встретила: мы и раньше встречались. В тот день я уронила трость. Это редко бывает, я ловко с ней обращаюсь, но было скользко, и сумка у меня тяжёлая. И я уронила трость. Парень в оранжевой шапке подобрал и протянул её мне. -Привет, – сказал он. – А я тебя помню. Мама в детстве запретила нам играть вместе. Я его совсем не помнила и случай тот даже забыла. А вот он помнил, хотя, когда Паше было семь лет, его родители развелись, и он уехал с мамы в другой район города. С отцом много лет не общался, мама ему запрещала, но, когда стал совершеннолетним, сам нашёл его. Отец у Паши неплохой, только пьющий. Как-то быстро у нас всё закрутилось, и свадьбу сыграли уже через год. Насчёт детей сразу договорились, что не надо: мне врачи говорили, что не стоит, а у Паши три младших сестры, он наелся этого до коликов. Я пила таблетки и не думала ни о чём. Поэтому, когда со мной стало происходить странное, не знала, что и думать. Если вы ждёте, что сейчас я расскажу про утреннюю тошноту или необычные пристрастия в еде, то не ошибаетесь. Происходило вот что: я стала всё забывать. Назначу встречу подруге, а сама не приду. Или поставлю воду на пельмени, и она кипит там до самого вечера, пока я грызу печенье с молоком. Дошло до того, что я стала забывать своё имя! Позвонила в больницу, решила проверить, всё ли со мной в порядке, может, ранний Альцгеймер, если он бывает в тридцать лет. У меня спрашивают имя, а я не помню! Вот это я струхнула… Мужу я ничего не стала говорить, он любит поддеть меня, мы всё время так общаемся: шутками да подколами. Обычно мне такое нравится, но тут поняла, что, если скажу, а он посмеётся, что мозги у меня теперь тоже парализованные, я заплачу. Поэтому в больницу пошла тайно. В общем, анализы все были в норме. Все, кроме одного: гормона ХГЧ. И вот тогда я попала к Екатерине Андреевне: -Вам противопоказано рожать. Да вы и сами всё знаете! И смотрит на меня зло и растеряно. Понятно, кому нужны такие сложные случаи. Но по лицу моему уже видит: никуда ей от этого случая не деться. -Мало ли что там противопоказано, – говорю. – Я буду рожать. И приготовилась сопротивляться. А она вдруг обмякла и сказала: -Ну, как знаете. Рожать, значит, рожать. Я думала, Павлик испугается. Он же не хотел детей. Тем более я в таком состоянии, даже лук на суп сама покрошить не могу. А тут – ребёнок. Но он молодец, обрадовался. Только попросил мальчика. -Э, я тебе не стол заказов! – обиделась я. – Кто получится, тот и получится. Родители, правда, в шоке были. Особенно бабушка, та вообще за сердце хваталась и звонила даже заведующей женской консультации, чтобы меня отговорили. Но бабушка уже не та, возраст берёт своё, её только и хватает, что отца чихвостить. Так что все её действия ни к чему не привели. А Екатерина Андреевна вообще герой: она круглые сутки была со мной на связи, стоило только кольнуть не там, как я тут же ей звонила. Родился у нас мальчик, прямо как по заказу. Павлик последний месяц взял отпуск и караулил меня, словно курицу, которая вот-вот должна снести золотое яйцо. Боялся повторения истории, его мать к гадалке ходила, и та сказала: ребёнок застрянет, будет больной. А ничего, что мне кесарево плановое делали? Гадалки эти… Такая вот история. Если рассудить, всё непредсказуемо. И бояться смысла нет. Даже если что-то нельзя. Автор: Здравствуй, грусть!

С Лизой было почти так же, а через месяц Лена уже и не вспоминала ни о боли в спине, ни о слабости. Мальчик ее спал так крепко и так спокойно, что Лена какое-то время просто любовалась сыном. Жаль будить… А ведь на нее похож! Лиза была копия муж. Нос, подбородок и даже уши! Благо еще, что Руслан красивый. И фигура девочке досталась что надо! Не Ленкин «стройный стан» больше похожий на тумбочку, а длинные Руслановы ноги и руки такой красоты, что сердце замирало, когда перебирала дочкины пальчики. Лена всегда, с самого детства знала, что некрасивая. Никто - ни мать, ни бабушка, ни отец, - ни разу не сказал ей, что она хороша. Напротив, Лена только и слышала: - Ничего! Бывает и хуже! Главное, мужа хорошего найти нашей девочке, а остальное… Не всем же моделями быть? Кому-то приходится и так. Обычными. По малолетству Лена не понимала, что с ней не так. Ее любили, баловали и только вот эти странные оговорки слегка смущали. Чем она не такая? И только в школе, уже став старше, она становилась перед зеркалом и, глядя на себя, начинала понимать – да, правы, наверное, родители. И пусть у нее копна волос, вьющихся мелким бесом, которые не держит ни одна заколка, а глаза такого странного, переменчивого сине-зеленого оттенка, что одноклассники все время пытались понять, носит ли она цветные контактные линзы, но это и все. На этом вся ее «красота» и заканчивалась, потому, что нос был крупным и каким-то не таким, а фигура никак не хотела становиться похожей на «мечту поэта». Короткие пальцы на руках и ноги с круглыми, словно мультипликатором нарисованными коленками. Талия была вообще странным понятием, существующим лишь условно. В общем, в зеркале Лена себе долгое время не нравилась. Пока не поехала на каникулы к тетке, маминой сестре. Увидев тетю Настю на вокзале, Лена получила такой шок, что долгое время просто молчала, не отвечая на вопросы, которые ей пыталась задавать тетушка. - Леночка, ты в порядке? Устала? Потерпи, скоро будем дома! Лена была похожа на тетю Настю так, словно была ее дочерью. Тот же рост, фигура и прочее. Даже цвет глаз был почти таким же, только у Насти они отливали еще и бирюзой. Особенно, когда она смеялась. А смеялась она почти постоянно, чем сильно отличалась от Лениной хмурой матери, у которой вечно хватало забот, а времени на то, чтобы спокойно поговорить с дочерью не доставало почему-то никогда. Но больше всего в тетке Лену поразило то, что она нисколько не переживала по поводу своей внешности. Да и ни к чему ей это было? Настя выглядела просто превосходно! Правильно подобранная одежда умело скрывала огрехи фигуры, а макияж был нанесен так искусно, что глаза казались в пол-лица, а крупноватый фамильный нос выглядел чуть ли не пуговкой. Лена пристально разглядывала тетку, забыв о смущении и о том, что ей положено вроде как стесняться родственницы, которую она видела впервые с тех пор, как ей исполнилось три года. Ту встречу Леночка почти не помнила. Но маленький серебристый колокольчик и медведя, которого подарила ей тетка, хранила до сих пор. Колокольчик и сейчас лежал в ее сумке, потому что Лена таскала его с собой везде и всегда, объявив талисманом, приносящим удачу. Но только в этой поездке она поняла, что все ее счастливые случайности до этого времени, ничего не значили по сравнению со встречей с Анастасией. - Ты на меня так смотришь, как будто на мне узоры нарисованы! Ленок, что такое? У меня тушь потекла? – Настя каким-то летящим, мимолетным движением достала из сумочки зеркальце и принялась искать огрехи в макияже. Лена так отчаянно замотала головой, что Настя даже чуть отпрянула, а потом засмеялась: - Понятно! Эффект достигнут! Девочка моя, тебе, наверное, кажется, что я просто сногсшибательна, а? На этот раз Лена закивала в ответ так, что думала голова оторвется. - Приятно, когда производишь на подрастающее поколение такой эффект. Значит, еще вполне себе ничего девушка! Только, знаешь, что? – Настя наклонилась поближе к племяннице и заглянула в глаза. – Ты можешь быть еще лучше! Ты - красивая! Лена тогда замерла, не понимая того, что услышала. Она? Красивая? Что за глупости? Уж кому как не ей знать, что это вовсе не так! Или она в зеркале себя не видела? Настя, внимательно понаблюдав за ее реакцией на свои слова, откинулась на сиденье и вздохнула: - Ясно! Морозовская позиция в действии. «Не красавица и не надо! Так проживем!». Я правильно понимаю, Леночка? Бабушка, да и мама твоя, в своем репертуаре. – Настя задумчиво накрутила на палец край тонкого шёлкового платочка, который был повязан на шее. – Прости! Я не хотела говорить плохо о родных. Это другое! Я расскажу тебе все, только нам для этого нужна более спокойная обстановка. Следующую неделю Настя посвятила тому, чтобы Лена перестала «прятаться в свою ракушку». - Ты как краб-отшельник! Залезла в свою скорлупку и никому не даешь на тебя даже глянуть. Боишься, что увидят. Только вот… Леночка, что они увидят в тебе, будет ровным счетом только то, что ты им позволишь, понимаешь? Лена не понимала. Для нее все, что происходило сейчас, было в новинку. Мама никогда не говорила с ней на подобные темы. - Я ведь была такая, как ты! – Настя суетилась на кухне, пытаясь приготовить что-то вкусное для гостьи. Лена наблюдала за ней какое-то время, а потом решительно встала и отобрала лопаточку, которой тетка помешивала овощи на сковороде. – Ой! Замечательно! Терпеть не могу готовить! Давай так – ты готовишь, а я говорю? Устроит? Лену это, конечно, устраивало на все сто процентов. - Ты на меня смотришь сейчас с таким удивлением, а ведь всего лет пятнадцать назад я была такой же, как и ты – угловатой, неловкой и страшно закомплексованной. Я была уверена, что уродливей меня еще поискать надо. И это не взялось ниоткуда, а было четко и понятно объяснено мне мамой и бабушкой. Как и тебе… Ничего не меняется, Леночка, к сожалению. Мать учит дочку, та свою и так далее. Это у нас семейное. Откуда взялось и как пошло – не знаю точно, но твоя прабабушка чуть не каждый день начинала с того, что вздыхала: «Красоты не дал Бог, так хоть ума отвесил». Это потом я стала понимать, что и вторым компонентом нас где-то там обделили, если из поколения в поколение в нашем семействе девочкам твердили, что красота – это удел избранных, а нам – недоступная роскошь. Да и не нужно это все. Главное – другое. Ты сейчас подумаешь, что доброта или что-то подобное, но – нет. Не так. Хитрость, умение промолчать там, где надо и полное, безусловное желание служить своей семье. Вот чему нас учили. Мол, муж от такой женщины не уйдет, будет всегда рядом, если поймет, что его примут любым, обогреют и обиходят. Только вот… Пришло то время, когда этот алгоритм сломался. А вместе с ним сломалась и я. - Как это? – Лена поставила на стол тарелки и села напротив тетки. - Ты ешь! А я тебе расскажу. Лучше, если ты будешь об этом знать. Я так думаю, что мать тебя не зря ко мне отправила. Возраст у тебя как раз подходящий. Тебе ведь шестнадцать скоро? - Через три месяца. - Вот! Значит, скоро мальчики пойдут, любовь и все такое. - Не пойдут! – Лена насупилась и принялась ковырять вилкой рагу. – Какие мальчики? На меня никто не смотрит даже! - Погоди. Еще разглядят. А мы им в этом поможем. Я тебе обещаю. А пока – слушай. – Настя покрутила в руках вилку и, вздохнув, отложила ее в сторону. – Я замуж вышла очень рано. Только-только восемнадцать исполнилось. Очень хорошо маму слушала свою, которая все твердила, что для женщины главное - стать женой. А вот себя не слушала. Хотела же учиться, работать потом в ателье, чтобы шить наряды, в которых манекенщицы будут плыть красивые по подиуму, а я знать, что это моими руками сделано. Бабушка, Царствие ей Небесное, с мамой была полностью согласна, но иголкой меня пользоваться научила и все, что сама знала – показала. А прабабка твоя, Ленок, а моя бабушка, была первая на весь город портниха. Всех самых-самых одевала. Весь бомонд наш местный к ней в очередь стоял. И, когда наш театр выезжал куда-то на гастроли, бабушке везли ткани, нитки, фурнитуру, и то, что здесь было не достать ни за любовь, ни за деньги. А еще везли отзывы о платьях и костюмах, которые она сотворила. потому, что она не просто шила одежду. Она ее творила. И, веришь ли, однажды ей достался отзыв от самого Диора. Тот увидел какую-то нашу актрису в платье, сшитом бабушкой, и сказал, что это «великолепно». Новость эта, конечно, стала первой во всех светских сплетнях. После такого очередь к бабушке стала в три раза длиннее, а я оказалась «на обочине». - Почему? - Потому, что ей стало некогда мной заниматься. Я часами просиживала у нее в мастерской, выдергивая наметку и учась обметывать петли. А потом взбунтовалась! Бабушка уже болела, и я почему-то понимала, что времени у меня очень мало. И тогда она мне сказала: «Встань рядом, вот так за плечом, и смотри! Что непонятно – спрашивай. Смотри не только глазами, но и сердцем. Женщина хочет быть красивой. Любая. Не всякой дано. И если лица и фигуры Бог не дал, то юбочку или кофточку красивую, правильную, могу дать ей я. Или ты, когда придет время. Главное, чтобы это был такой наряд, глядя на который все остальное – руки, лицо, талия, станут не важны совершенно». Она это умела делать, потому, что... видела. Мне пришлось этому учиться. Но не сразу. Потому, что на то, чтобы одеть меня у бабушки времени не хватало, да и мама была категорически против. Я не знаю, почему, но она считала, что ни мне, ни сестре моей старшей, твоей матери, это ни к чему. Надо чтобы скромненько и так, чтобы не выделялись. Откуда это у нее было? Сама-то любила красивые платья. Правда, надевала их очень редко, по большим праздникам и стеснялась страшно. Но я не раз видела, как она открывала шкаф и долго-долго стояла перед ним, перебирая вешалки, доставая то одно, то другое и вертясь перед зеркалом. Папа в такие моменты любил пристроиться где-то в уголке и смотреть. А мама, перебрав почти весь свой гардероб, поворачивалась к нему, и говорила: «Глупости все это! Главное, что вы у меня есть». - А разве плохо, когда есть семья, а женщина красиво одета? Как это мешает одно другому? - Не знаю, Леночка. Но вот так было у нас. Я спрашивала потом, когда уже взрослой стала, но мама мне ничего вразумительного так и не сказала. Только одно. - Что? - Что ей стыдно было. - Почему?! – Лена удивленно распахнула глаза. - Не знаю. Может быть потому, что далеко не каждый мог позволить себе красивую одежду тогда. А бабушка твоя еще и шила так, что это было не просто платье, а именно наряд. Я потом столько пересмотрела эскизов известных домов моды, зарисовок и прочего, когда появилась такая возможность, что поняла – она была такой местечковый гений. Ей бы родиться немного в другое время и в другом месте, и гремела бы тогда вовсе не Шанель, а именно бабушка. Ведь у нее было все. И оригинальный крой, и видение, что получится в итоге, и умение сделать из обычного куска ткани настоящий шедевр. Но не срослось. Ушла она, как и жила – с иголкой в руках. Просто стало плохо на работе, в ателье, а скорая ехала слишком долго… Настя встала, собрала со стола тарелки и потянулась к чайнику. - Пусто… Налей водички, пожалуйста, и поставь на плиту. Очень пить хочется… Пока Лена возилась с чайником и заваркой, Настя молчала. - А дальше? - А? Дальше? А дальше я вышла замуж… - Это было плохо? – осторожно спросила Лена, ставя чашку перед теткой. Что-то в голосе Насти прозвучало такой пронзительной нотой, что она отозвалась ознобом, пробежавшим по рукам Лены. - Да, Ленок. Ничего хорошего в этом не было, увы. Моя спокойная жизнь на этом закончилась. Мы знали друг друга слишком мало и слишком плохо, чтобы у нас могло что-то получиться. Мой первый муж был человеком очень жестким, если не сказать больше. А я, когда поняла это, уйти от него не смогла сразу. - Почему? – Лене очень хотелось взять за руку Настю, как-то поддержать, но она понимала, что это сейчас ненужный жест. Если тетка решила выговориться – надо дать ей это сделать. И жалость здесь совершенно неуместна. Откуда Лена это знала? Непонятно. Она просто это чувствовала так остро, словно сама сейчас выворачивала наизнанку свою душу. - Почему? – повторила вслед за ней Настя. – Много причин было… Главной из которых было то, что мне некуда было идти. Родители сразу сказали, что свои проблемы семейные я теперь должна решать сама, ведь отношения между мужем и женой должны решаться за закрытыми дверями и лезть туда никому не следует. А за закрытой этой дверью… Ох, Ленок, не дай тебе Бог узнать то, через что пришлось пройти мне… - Настя сердито стукнула кулачком по столу и Лена вдруг увидела вовсе не улыбчивую, молодую еще, женщину. Перед ней сидела та, что способна защитить себя любым способом, отстаивая свою жизнь. – Много чего было. Я не хочу об этом вспоминать и рассказывать тебе об этом. Пусть эта грязь останется там, где ей и место – далеко в прошлом. Одно могу сказать тебе с полной уверенностью – никогда нельзя позволять с собой обращаться как с собственностью. Как с вещью, которая есть… просто потому, что она есть… и никуда не денется, что бы ты себе не позволял… - Ты ушла от него? - Да. После того как потеряла по его милости ребенка. Сама не знаю, почему ждала и не сбежала раньше, но я тогда еще не была такой, как сейчас. Я боялась. - Чего? - А всего, Лен. Остаться одна боялась, нищеты, того, что пойти будет некуда… Много чего боялась. Но всех этих страхов не осталось разом, когда мне сказали, что детей я больше иметь не смогу… Не получится… И тогда я ушла. В чем была, когда меня в больницу привезли. Не взяв с собой из дома ничего, кроме документов, которые муж привез в больницу, когда меня забрали. - И куда ты пошла? - Уехала из города. Мама помогла тогда мне тайком от отца. Дала денег на первое время и посоветовала ехать в соседний город, где была большая фабрика. Вот там я и устроилась поначалу. Дали койку в общежитии и мне казалось, что лучше и быть не могло. Ведь я была теперь свободна… Работала, училась, но было очень тяжело. Денег не хватало. Зарплату могли задержать или не выдавать месяцами. Все выживали как могли. Даже картошку сажали во дворе общежития. А потом мама привезла мне бабушкину машинку. И стало полегче. Я начала шить. Ну, как шить... По большей части это был ремонт одежды. Где-то поправить, ушить, молнию поставить новую. Редко, когда удавалось сшить что-то стоящее, с нуля и из новой ткани. Но по крайней мере теперь я могла не волноваться, что кроме картошки и подсолнечного масла у меня есть будет нечего. А потом появился Вася. - А кто это? - Мой муж второй. Он сейчас в рейсе, поэтому вы попозже познакомитесь. Ты его и не помнишь, наверное. Мы приезжали, когда ты маленькая была совсем. Годика три тебе было, что ли? Так ты за ним как хвостик ходила: «Вася-Вася!». Его все дети любят. А он их… Я это почти сразу поняла и даже близко его к себе подпускать не хотела. Зачем ему мои проблемы? Ведь ребенка дать не смогу, а остальное… Какая семья без детей? Да только Вася у меня тот еще… бульдозер. - Почему бульдозер? – Лена удивленно подняла брови. - Пробивной больно. Если чего-то хочет - добьется. Не мытьем, так катаньем. Он меня, не поверишь, Ленок, измором взял! – Настя засмеялась. – Долго ходил за мной как привязанный и канючил – выходи за него и все тут. А я не хотела ничего. После первого своего боялась всех мужиков как огня. Думала, что они все такие. До поры до времени хорошие, а потом… Вася видел, что я боюсь его, а почему – не понимал. Я же, когда переехала, подруг заводить не спешила. Так, общалась только с девчатами из общежития, да с теми, с кем работала, но не близко. Мне хотелось побыть совершенно одной. Ведь невозможно завести себе подруг, если не готова раскрыться перед ними, рассказать о себе хоть что-то. А это для меня было очень сложно. Поэтому, про меня никто ничего толком не знал и Васе рассказать не мог. Да и мне про него никто ничего не рассказывал. Я не спрашивала, а девчата не спешили делиться «завидным женихом». Фабрика там большая, женщин работает много, а мужчин недостает. И если ходит вот так молодой да свободный от печати в паспорте – кто ж его отдаст? Не поверишь, мне даже грозили, чтобы не вздумала. А я и не хотела. - И как вы… - Поженились? - Да! - А просто, Леночка. Я заболела. Сильно. Попала в больницу. Операция и все такое. А когда в себя после наркоза пришла, мне врач сказал, что муж мой места себе не находил все это время. Я ему ответила, что нет у меня никакого мужа, а он только усмехнулся и посоветовал мне отдыхать побольше. Вот так… Вася тогда не отходил от меня ни на шаг. Ухаживал не хуже няньки. За мной, а еще за бабушкой, которая рядом со мной в палате лежала. Одинокая была, а медсестер не дозовешься. Оно и понятно. Отделение большое, а персонала – кот наплакал. Вот и бегают весь день, даже присесть им, бедным, некогда. Вася увидел бабулькины слезы, когда она попить попросила и не смог просто смотреть, как человек мается. Так и возил две баночки с бульоном – мне и ей. А еще ухаживал за нами, не морщась и не стесняясь ничего. Мне стыдно было – не передать, а он, знай, посмеивается: «Вот буду я болеть – твоя очередь настанет». - И ты сдалась? - Да, Ленок. Увидела, какой он. Сколько сердца у него и сколько нежности. Такой не обидит. Когда меня выписали, я ему честь по чести все рассказала. И что детей иметь не смогу, и что не хочу ему жизнь портить. А он тогда обнял меня, рассмеялся грустно так и спросил, приму ли я его со всеми проблемами? Откуда же мне было знать, что у него ребенок есть уже? Настя встала и вышла из кухни, а когда вернулась, Лена приняла у нее из рук фотографии. - Это наш Ванечка. Курсант уже. Красавец, правда? Лена кивнула, разглядывая молодого курносого парня на фото. - Васина жена, как оказалось, родами ушла, а он остался один с ребенком на руках. Пока мать была жива – помогала ему с Ванечкой, а потом сдавать стала и Вася сына забрал. Когда мы сошлись, Ване было пять. Он меня не сразу принял. Долго присматривался, но теперь мамой зовет, а я и передать тебе не могу, как счастлива, когда это слышу… - Трудно было? - С ним? Да. Не скрою, сложно. Долго не могла понять, что если любишь ребенка, то не надо между собой и ним забор городить. - Какой забор? - Как бы тебе объяснить… Я же думала, что если он не родной мне, то и воспитывать его так, как считаю нужным, я не имею право. Сказать что-то лишний раз, отругать… Пока он мне сам не заявил, лет в десять, что я его не люблю… - Даже так?! - Ага. Сказал, что если бы я его любила, то ругала бы, как все мамы. А то он бедокурит, а я с ним разговоры разговариваю. - А не надо было? - Говорит, что – нет. – Настя прыснула, потянув к себе верхнюю фотографию из стопки. – Видишь, какой серьезный? А тогда шалопай был страшный! Говорил, что нормальная мама сначала даст как следует, а потом разговоры вести будет. - Ему что, ремня не хватало? - Нет. Его ни я, ни отец ни разу пальцем не тронули. Он хотел, чтобы я не была «вежливой тетей», которая не знает, что сказать, когда ребенок чудит, а стала настоящей матерью, что, не стесняясь в выражениях, отчихвостит по полной, а потом еще и отцу нажалуется, чтобы меры принял. - Получилось? - С трудом. Но со временем я поняла, насколько ему нужно чувствовать себя таким же как все. Чтобы мама и поругала, когда надо, и повисела на окне, крича на весь двор, что обедать пора, а потом впихнула бы в него, голодного, вторую тарелку борща, потому, что мальчик растет и ему питаться надо как следует. Настя помолчала, растерянно крутя в руках вышитое кухонное полотенце. Лена только сейчас заметила, что даже на таких мелочах как это самое полотенце или кухонная прихватка, с помощью которой она доставала пирог из духовки, была вышивка. - Красиво… - Лена погладила пальцами выпуклые ягодки рябины, вышитые на светлой ткани. - Нравится? Научу. Это просто. - А можно я еще попрошу? – Лена набралась смелости, подняла глаза на тетку и выпалила. – Научи меня быть такой, как ты! Настя почему-то грустно улыбнулась и кивнула, приобняв племянницу: - Всему, что сама знаю. И мама твоя об этом просила. Подожди! Сделаем из тебя красотку! Следующую неделю Лена только и делала, что бегала с теткой по магазинам или стояла в виде манекена посреди просторной светлой комнаты в мансарде Настиного дома, отведенной под мастерскую. - Это еще хорошо, что мама твоя меня предупредила заранее о твоем приезде. Я даже старых клиенток разогнала пока. А то ничего бы мы с тобой не успели. Смотри на себя! Как? Лена поворачивалась к зеркалу и замирала от восторга. Неужели это она?! В этой нарядной, странно-незнакомой девушке, невозможно было узнать прежнюю Лену. - Тетя Настя, а зачем мне пальто? Я же не ношу такое! Куртка или пуховик… - Теперь – носишь! – Настя не церемонилась. – А еще каблуки, чтобы ноги казались длиннее, видишь? И длину правильную у платьев и юбок выбираешь. От фасончика много зависит, Ленок. Вот ты – табуретка, ни талии, ни ног. А вот так? Лена одергивала дошитое только что теткой платье и изумленно ахала. Из зеркала на нее смотрела стройная девушка с почти идеальной фигурой. - Ага! Поняла, о чем я? – Настя удовлетворенно кивала. – Тетка плохому не научит. Домой Лена уезжала слегка ошалевшая от количества информации, большого чемодана с новыми вещами, приятного общения с Васей и с полным надежд, спокойным теперь, сердцем. Она больше не была серой тенью, которая пытается убежать в темный угол так, чтобы никто не заметил. Появилось в ней что-то такое, чему она пока не знала названия. Но это что-то заставляло ее выпрямить спину, расправить плечи, если на нее кто-то смотрел и вспомнить одобрительный кивок Насти, в тот момент, когда впервые Лене удалось пройти на каблуках из одного конца комнаты в другой так, чтобы не грохнуться. И это странное чувство почему-то удивительным образом сделало ее теперь неуязвимой для маминых вздохов или слов бабушки. Ей почти не было больше дела до того, что они скажут. Почти, потому, что их слова все же еще немного задевали ее, но она тут же старалась вызвать в памяти солнечный зимний день, мастерскую Насти, залитую светом, льющимся из окна, и себя у большого, от пола до потолка, зеркала. Мальчики, как и обещала ей тетка, появились на горизонте почти сразу и Лена, спустя какое-то время поняла, что не будет у нее недостатка в кавалерах. Но Руслан, с которым она познакомилась несколько лет спустя, на первой в своей жизни работе, удивил ее. Человека такой красоты она прежде не встречала. И касалось это даже не его лица, которое смело можно было снимать для обложки модного журнала, и даже не фигуры, неизменно вызывавшей восхищенные взгляды всей женской половины трудящихся в автопарке. Было в нем что-то такое, чему Лена, подумав, дала название – «светлячок». Это был такой тихий, спокойный и очень теплый свет, с которым рядом было легко и спокойно. И когда Руслан сказал Лене, что она красивая, та почему-то сразу поверила. Но познакомив его с родителями, снова услышала от матери: - Леночка, ты себя видела? Какая же из вас пара? После этих слов Лена впервые в жизни рассердилась на мать так, что даже не нашлась сразу, что ответить. Она сжала кулаки, покраснев от досады так, что стала похожа на спелый помидор, и выпалила: - Господи, мама, да чем же я не такая?! Что во мне такого уродливого, что я не могу даже смотреть в сторону таких как Руслан? Почему ты все время твердишь мне, что я некрасива? Ты думаешь, что я сама этого не знаю? Но разве счастливыми могут быть только красивые люди? Только те, которые соответствуют каким-то вымышленным параметрам красоты? Кто придумал эти параметры? Кто?! Кто решил, что вот так – это красиво, а вот этак – уже нет? Знаешь, что я тебе скажу, мама? Мне плевать на все эти параметры, понятно тебе? Раньше я не понимала, а теперь точно знаю, есть что-то еще, помимо тонкой талии и красивых ног. И, если Руслан во мне это увидел, значит я достойна того, чтобы быть рядом с таким человеком как он! Лена прекрасно слышала потом и завистливые шепотки у себя за спиной во время свадьбы, и сплетни, которые ходили о них с мужем по городку. Но ей было совершенно все равно теперь, что скажут люди. Самый главный поединок в своей жизни она уже выиграла – бой с самой собой. И теперь строила свою жизнь так, как считала нужным. В ее доме было тепло и это стало для Лены главным. Кто бы не пришел к ней, должен был быть накормлен и обласкан. И она точно знала теперь секрет – если рядом с тобой тепло, то на твои ноги уже никто не посмотрит. Они с Русланом жили так, как дышали – легко и спокойно. Первая дочь, теперь вот сын. Все шло так, как Лена и мечтать не могла. Еще пару дней, а потом их выпишут и все будет хорошо. Будет праздник… приедут Настя и Василий, который будет крестным малыша, придут посмотреть на внука родители… Малыш причмокнул губами, сонно заерзав, и Лена улыбнулась, погладив толстую щечку: - Просыпайся! Вася, Васенька, Василек! Давай, светлячок, открывай глазки и дай маме посмотреть на тебя. Крики в коридоре не взволновали ее, ведь она была занята. И когда дверь в палату распахнулась, Лена невольно вздрогнула от неожиданности, крепче прижав к себе ребенка. - Девочки, выручайте! – Лидия Степановна, заведующая детским отделением, стояла на пороге. – У меня отказник сложный, молоко нужно. Лена обвела глазами палату и с удивлением поняла, что другие женщины вовсе не горят желанием помочь. Они прятали глаза, делая вид, что заняты детьми. Василий завозился у груди, захныкал, а Лена глянула на заведующую. - Несите! Зачем его из бутылки кормить? Лидия Степановна внимательно посмотрела на нее, а потом поманила за собой: - Пойдем со мной. Младенец, которого показали Лене лежал в кувезе, дыша так тихо, что Лена испугалась поначалу. - Он дышит? - Да, Леночка. Недоношенный, поэтому слабенький пока. Маму бы ему и скорее бы на поправку пошел. А так… Он не борется. Не знаю, почему. Обычно такие детки за жизнь цепляются так, что позавидуешь невольно. А этот не хочет. Лена отдала своего Васю Лидии и подошла к кувезу. Она огладила руками чуть теплую прозрачную стенку и спросила: - А, можно? Крошечный кулачок, который она взяла в руку, просунув ее в специальное оконце, был таким невесомым, что Лена почувствовала вдруг, как стиснуло спазмом горло. - Я могу остаться с ним? Лидия Степановна молча кивнула. Утро застало Лену приткнувшейся на стуле рядом с кувезом. Возле нее стояла люлька, где крепко спал Вася. Она выпрямилась, болезненно охнув, потому, что рука, которой она всю ночь гладила малыша, совершенно затекла. - Как ты, маленький мой? Получше тебе? Врач, который зашел в палату, чтобы проверить показатели, удивленно глянул на Лену, проверил приборы и сказал: - Ну, знаете! Я старый Фома и в чудеса давно верить перестал, но вы, похоже, решили меня в этом разубедить… - Ему лучше?! – Лена подалась вперед, разглядывая малыша. Крошечный кулачок дрогнул, шевельнувшись и волна тепла омыла вдруг ее, унося за собой всю боль и плохие мысли. А спустя год по дорожкам старого парка затопали, высаженные отцом из коляски, два карапуза. - Лизавета, держи Павлика, а то опять грохнется. Воду горячую дадут только завтра, поэтому снова будем с тазиками бегать. - И пусть, мам! Смотри, как у него хорошо получается! Лиза поманила за собой мальчишек, а Лена взяла под руку мужа, прижавшись щекой к его плечу: - А красивые у нас дети получились, правда? Еще теплое, совсем пока не осеннее, солнце пробилось через листву высоких кленов и позолотило листья под ногами малышей, выстилая светлую дорожку. Автор: Людмила Лаврова.

Жили молодые Богдановы в небольшом городке. И хотя совсем недавно город считался поселком, в нем активно развивалась промышленность. Строились заводы и фабрики. Здесь была хорошая больница и школа. Иван работал водителем, Марья трудилась на молочном заводе. Красавицы дочки родились в семье одна за другой. Первой была Дуняша, затем Натка, а следом и Зинка появились. Не так легко было одевать трех девчонок в красивые платья, а все ж старались мать с отцом наряжать дочек. Чаще всего новое платье покупалось Дуне. Если выпадала возможность два наряда пошить, то еще и Ната получала новенькое. Зина же всегда донашивала за сестрами. Хорошо, что характер у младшенькой был, как у мальчишки. Все равно ей было, что носить. Заплаток много, так это ж еще и лучше. Не станет матушка бранить за дырки на старой одежде. После Зинё целым ничего не оставалось, такой уж проказницей она была. Матери частенько приходилось штопать ее одежду. Латаные-перелатанные платья Марья не выбрасывала, даже когда Зина из них вырастала. Отстирывала, отглаживала и складывала в комод – за несколько лет их немало накопилось. Старшие дочки уже в школу пошли, когда у Богдановых родилась Люба. Всех девочек нежно любил отец, а в Любаше души не чаял. Чудо какой хорошенькой получилась Любаша – мордашка кругленькая, румяная, глазки лучистые, светло-зеленые, как весенняя листва. Ладненькая девчоночка была -загляденье просто. Веселая, ласковая, нрав покладистый. Старшие дочки Ивана частенько переругивались между собой. В чем-то они и соперницами были, могли ссориться из-за мелочей, а вот с Любашей такого не было. Последнюю конфетку младшенькой, сладкий петушок девчоночке, ласковое слово ей. Любаша платила близким той же любовью, что они давали ей. Всегда улыбалась, слушалась, ни на кого зла не таила. Вот только не знал никто, что тоска одна Любкино сердечко съедала. Хуже горькой редьки надоели ей старые латаные платья от старших сестер. Новенькое-то девчонке не шили и не покупали. - Мам, а мне, когда платье из ситца купят? – спросила Любаша, когда новое нарядное чудо лимонно-желтого цвета получила Дуняша. - А на кой тебе платье покупать? – засмеялась матушка. – Дуняшка вырастет, Натке отдаст, Натка вырастет, Зинке перейдет. Ну а после Зинки все платья твои. Не расстраивайся дружочек, твои сёстры так быстро растут, что обновки не успеваем покупать. Загрустила Любаша, губешки задрожали у нее. Это ж сколько ждать ей платьице, да и сколько заплаток на нем появится после сестер, особенно после Зины. - Отчего ж такая мордашка печальная у моего котенка? – ласково спросила Марья, коснувшись пальцем кончика дочкиного носа. - Очень хочется мне платьице из ситца. Только новое! Только мое, а не после сестёр, - произнесла со вздохом девочка. - Да у тебя ж платьев целый комод! И ситцевые, и какие хочешь, - засмеялась Марья, - уж не тебе печалиться, родная. Мать напекла сладких булочек и прикрыла их полотенцем, чтобы до ужина не зачерствели. На кухне пахло просто бесподобно, но Марья никому не давала выпечку, чтобы до вечера не растаскали. А любимице своей Любаше все-таки дала самую румяную булочку. Очень ей хотелось побаловать дочку – а то, чего ж она грустит попусту? Взяла Любаша гостинец и поблагодарила матушку. Не стала больше просить, знала ведь, что матери и отцу не так просто четырем дочкам угодить. Да и стыдно ей было капризничать, ведь и балуют её все. Дуню мать поругать может, Натке порой отец пальцем грозит, вот и Зине попадает. А ее, Любашу, никто в жизни не бранил, даже сёстры. Но глядела она на сестер и вздыхала. Ох, было б у нее зеленое ситцевое платье, как у Дуни – легкое, воздушное. Чтобы разлеталось на ветру и глаз радовало. Или Наткино голубенькое, что перешло средней сестре от старшей и сохраняло прежнюю свежесть и красоту. Но увы, оставался у Любаши целый комод одежды – выцветшей, с заплатками, а то и дырками. *** Своего десятого дня рождения в мае 1940 года девочка ждала с нетерпением. До этого она все уши прожужжала отцу и матери, какой подарок хотела бы получить – платьице ситцевое, новенькое, легкое, в цветочек. - А я тебе куклу какую красивую купил месяц назад, вот и ждал подарок этого дня! - сказал отец. Он протянул дочке презент. Кукла была бесподобная. Сестры, которые стояли рядом, так и ахнули от восхищения. А еще радовались, предвкушая то счастье, которое вот-вот промелькнет в зеленых глазах Любаши. Куклу доставили из столицы. Там есть магазин со всякими интересными вещами для детей. И Дунька, и Натка, и Зинка ни разу не были в Москве. И магазина этого не видели, хотя всей душой этого желали. Только слышали о нём. Слезы и обида блеснули в Любашиных глазах. Не сумела скрыть она разочарование, увидев чудесную куклу вместо желанного подарка. - Что с тобой, душенька? – растерянно спросил отец. Кинулись к девочке встревоженные мать с отцом. Сестры с недоумением поглядывали друг на друга. А Любаша плакала уже навзрыд. Никогда не капризничала она, на ревела от обиды. А тут дала волю слезам, еще и поскуливала, аж завывала. - Тебе не понравилась кукла? – с изумлением спросила мать. При этом понимала она, что даже не самый прекрасный подарок никогда не вызвал бы у дочери таких страданий. В чем же дело было. - Я платье хочу! Новое и красивое! – плакала дочка. - Ты чего, Любочка? У тебя целый комод этих платьев, - рассмеялась Натка, - подрастешь, и мое голубое заберешь. - Даже я его носить не стану, сразу тебе отдам, - кивнула Зина. - Я достану ситец, и мать пошьет тебе платье, - сказал Иван. - Много ситца, много платьев будет, слышишь, дочка? Любаша кивнула. Услышав обещание отца, девочка поверила и вроде как даже успокоилась. Знала она, что, если папка говорит что-то, значит все так и будет. Вот только ежедневные хлопоты отвлекли Ивана, да и Марья не напоминала. Потому очень нескоро выполнил отец свое обещание. Тот самый день, когда принес Иван большущий отрез нового ситца и торжественно вручил дочери, Любаша помнила всю жизнь. Затаив дыхание, девочка разглядывала ткань. - Папа, - прошептала Люба, не веря своим глазам. Она трогала ситец – до чего он был мягкий, легкий, просто чудо! - Это, дочка, ситец, тебе на платье, - произнес отец с улыбкой, - ты уж прости меня, никак уразуметь не мог, что девчонке новенькое платьице хочется. Все казалось, что нет толку в новых нарядах, если их от сестер у тебя много. - Спасибо, папа, - тихо произнесла девочка, - а когда мы сможем пошить мне платье? - Пойдем завтра к портнихе и договоримся с ней, - вмешалась в разговор Марья, - будет у тебя ситцевое платье, самое красивое и модное. Покашливал отец, стоя рядом, всё не знал, как сказать дочке еще об одном подарке для нее. Он говорил о том, что теперь будут у девочки платья, обещал ей и синие, и зеленые, и в цветочек наряды. А потом показал ей еще один свёрток. Она была большая и стояла в углу. - Красные сапожки! – воскликнула девочка, доставая чудесные сапоги на небольшом каблучке. Сердце её просто замерло от счастье. Обладать такими бесподобными сапогами – что может быть прекраснее? А еще знать, что скоро у неё будет ситцевое платье – ох, слишком много счастья для одного дня. Свои красные сапоги Любаша не носила. Матушка всё не позволяла – то грязь на улице, то повода нет такую красоту носить. Люба расстраивалась, но все же не спорила. Даже то, что сапожки лежали у нее в шкафчике, радовало сердце. К портнихе в тот день мать не повела дочку. Знакомая швея приболела, нужно было подождать. А потом и вовсе времени не стало – Марья заболела и долго не могла оправиться. А как выздоровела, так повседневные хлопоты затянули её с головой. **** А вскоре немцы вступили на советскую землю. Совсем другие мысли теперь были у людей. Ивана на фронт забрали – одна теперь управлялась Марья. Тяжело ей было, а уж потом еще труднее пришлось, ведь пришла ей похоронка на мужа спустя полтора месяца. Горе в семье было таким сильным, что казалось, будто никогда больше вдова Ивана и его дочери не смогут радоваться. Любаша, которая всегда раньше улыбалась и жизни радовалась, теперь же она постоянно грустила, была напряжена, думала о чем-то своем. Однажды Люба завела с матерью разговор. Надо бы пошить, наконец, ей платье из ситца. Уж почти два года лежит без дела материал. Разве ж это дело? - Как же можешь ты о нарядах думать, когда и года не прошло, как отец погиб? – возмутилась Марья. Никогда раньше не бранила она младшую дочь, а тут напустилась рассержено. - Да хоть бы в память о папе пошили уже! – воскликнула Люба. – Он подарил мне ситец, чтобы платье у меня было. Чего же мы ждем, почему папину волю не уважим? - Нет теперь ему дела до земных дел, - резко ответила Марья, - а ситец будет лежать, сколько нужно. Вот закончится война, будет тебе платье. Сейчас не время щеголять, ни у кого обновок нету. Не знаем, что завтра есть будем. Ситуация на фронте обострялась, в местную больницу привозили раненых. Требовались медикаменты, худо обстояло дело с марлей, ватой и бинтами. Руководители предприятий, фабрик и школ обращались к работникам с призывом помочь больнице. Принимались самые разные ткани, которые можно было использовать для пошива простыней для раненых и раскроя на бинты. Дуня была уже взрослой, она работала санитаркой в больнице. С горечью в голосе рассказывала она матери и сестрам об острой нехватке перевязочных материалов. - Я уже отнесла туда все наши старые вещи, - вздохнула девушка, - принимают всё, даже самое старье, лишь бы было чистое. - Нам больше нечего отдать, - развела руками Марья. Она работала на молокозаводе. Последние месяцы женщина трудилась ни износ. Все пищевые предприятия функционировали в усиленном режиме, ведь их задачей было кормить солдат. Однако несмотря на жуткую, непрестанную усталость, Марья оставалась заботливой матерью для своих дочерей. А ещё в её душе оставалось место милосердию. Понимала она, что в военное время людям не до красоты и баловства. Раненые солдаты нуждались в медицинской помощи, но и простые люди, далёкие от медицины, помогали бойцам чем могли. В ту ночь Марья долго не могла уснуть, всё думала о своем покойном муже. А еще о тысячах солдат и о нехватке марли и бинтов. Поэтому к утру, так и не сомкнув глаз, женщина приняла решение. Она взяла тот самый ситец, что Иван покупал Любаше на платье и отдала старшей дочери. - Отнеси это в больницу, там эта ткань нужнее, - шепнула она Дуняше. Как поняла Дуня, что сунула ей мать, сердце её болезненно сжалось. Знала она, что это ситец, который был куплен Любаше на платье. Но ни минуты не раздумывая, приняла девушка ткань. Больнице она нужнее, а девчонка еще нагуляется в красивых платьях, когда мирные времена настанут. Как узнала Люба, что ситец мать и сестра отдали в больницу, расплакалась. Кинулась на кровать и рыдала долго-долго. Ведь пока лежал белоснежный материал у матери в шкафу, оставалась у девушки надежда. Она как маячок освещала её душу, открывая путь к радости. Теперь же этого маячка не было. А еще это был папин подарок. Впрочем, не сердилась девушка на маму и Дуняшу. Знала ведь, что поступок их продиктован благородством, а не намерением её обделить. И всё же жизнь без мечты стала совсем унылой. Не оставалось больше ничего, что могло бы радовать Любу в те страшные, голодные военные годы. Очень не хватало еды. Снизилось количество хлеба, исчезло мясо и сахар. Но однажды Марья позвала дочерей на ужин. Девушки так и ахнули от того изобилия, что мать выставила на стол. была тушенка, картошка и сахарница была наполнена доверху. А еще печенье в вазочке. - Мама, ну откуда это? – удивилась Любаша и почувствовала, как неприятный холодок пробегает по ее коже. - Я продала твои красные сапоги, - сухо ответила мать, - они лежат без дела уже несколько лет. Куда тебе их носить? Да и малы уже. Зато мы будем сыты. Любаша поймала себя на мысли, что ей уже не больно. После того, как разрушилась её мечта ситцевом платье, девушка будто перестала чувствовать боль.. *** Кончилась война, и наступили совсем другие времена. И всё же было тяжело. Советским людям предстояло восстанавливать страну, по-прежнему в цене был упорный труд. Строились заводы, фабрики, магазины. Только прилавки наполнялись товаром не сразу. В первую очередь привозили продукты питания, вещи первой необходимости. Любаша пошла работать в ясли няней. Одновременно она училась в педагогическом училище. Мечты о ситцевом платье будто бы канули в прошлом. Девушка носила добротный шерстяной костюм. Он был почти новый – его купила соседка, но вещь оказалась ей не по размеру. - Какая красота, - произнесла мать, любуясь Любашей, - тебе очень к лицу. Шерстяной костюм будто бы придавливал ее к земле, заставлял думать о серьезном и тягостном. Девушка училась, работала. Закончив педучилище, она стала учительницей. Вскоре Любаша познакомилась с Виктором, который работал на химзаводе. Молодые люди сначала дружили, затем поженились. Новой семье выделили квартиру от предприятия, где работал супруг. Первое время все было хорошо, но вскоре Виктор начал попивать. И ругалась с ним жена, и по-хорошему разговаривала, а всё без толку. Не думала Любаша о том, чтобы развестись. Страшное это было что-то – развод. А на работе что скажут? А мать, разве, поймет? Потому и мучилась Люба с мужем, периодически пытаясь воздействовать на него. - Почему я не могу получить свою зарплату? – возмутился Виктор, которому в кассе предприятия отказали в выдаче денег. - Я договорилась, чтобы твою зарплату отдавали мне, - спокойно ответила Любаша, - все знают, что ты деньги пропиваешь, а потом прогуливаешь смены. - И что я теперь даже выпить после работы не могу? – выкрикнул муж, страшно раздосадованный. - Не можешь, - произнесла Люба, - пьяница мне в доме не нужен. Меньше стал пить Виктор, когда деньги в кошелек жены перетекли. А потом у супругов родилась маленькая Танечка. И тогда муж, вроде как, за ум взялся. Вновь училась Любаша быть счастливой. Глядя в светлые глазенки любимой доченьки, Люба радовалась и мечтала. А однажды, прогуливаясь с коляской мимо универсама, загляделась на манекен. «Она похожа на меня, - подумала вдруг Любаша, - и платье у нее такое славное, мне бы точно пошло». Платье на витрине не продавалось, зато в магазине был ситец. Не раздумывая ни секунды, Люба купила потрясающе красивую ткань – белую в мелкий цветочек. - Зачем это тебе? – удивился муж, глядя на кусок ткани, который жена выложила из сумки. - Я хочу сшить себе платье из ситца, -с улыбкой произнесла Любаша. Как же хорошо и легко ей было в тот момент! Виктор пожал плечами. Женщин этих не поймешь – какие-то глупости их радуют. Всё некогда было Любе ткань в ателье отнести и сшить, наконец, платье из ситца. Много проблем навалилось, еще и Виктор за старое взялся. Жена с ним ругалась, грозила разводом, а всё без толку. Даже жалобу написала на супруга и прямо на завод отнесла. Пропесочили безответственного мужа, как следует, и вновь стали его зарплату Любаше отдавать. Но всё тянуло Виктора пить и веселиться с друзьями. - Отдай деньги, – требовал муж, возмущенный тем, что жена мешает ему выпить. - Не дам, - покачала головой Люба, - и не проси. Тебе что, друзья дороже, чем жена с дочкой? Пробубнил что-то невнятное Виктор, добавил, что семьей дорожит, а всё равно уже одна нога уже в ботинке была. Махнула на него рукой Любаша, пошла дочку кормить. - Не дашь? – угрожающе прокричал муж. – Ну так сама виновата, тебе же хуже будет. Пока кормила Люба Таню на кухне, прошел Виктор в комнату прямо в обуви. Вроде как деньги искал. Однако Любаша знала, что никаких денег он не найдет – жена надежно все спрятала. Усмехнулась она, услышав, как хлопнула входная дверь. Подумала, что без денег не напьется муженек. А еще задумалась о том, что надо бы до ателье дойти. «Покормлю Танюшку и пойдем с ней гулять, да зайду к портнихе, - подумала Люба. - Хоть радость на душе появится». Пошла она в комнату и ахнула. Перевернул там все супруг, когда заначку искал. Деньги-то он не нашел, а вот ситец забрал. Как потом оказалось, Виктор продал ткань, чтобы хватило на выпивку. Он и понять не мог, почему жена была в таком бешенстве от его поступка. И хотя понимал Виктор, что поступил плохо, а все ж не недоумевал, почему жена так остро отреагировала. После сбивчивых объяснений Любы он пообещал, что непременно купит ей точно такую же ткань завтра. Муж обнял жену и постарался успокоить. - Завтра я зайду в магазин по пути с работы, - пообещал Виктор, - мы купим ткань и сошьем тебе платье. Любаша вроде как даже успокоилась. Ей показалось, что достучалась она до своего безответственного мужа. Вот только на следующий день Виктор не пришел домой. Сначала Люба думала, что супруг вновь пустился во все тяжкие. Ведь она как раз дала ему деньги на то, чтобы купить ткань. Но не пришел Виктор ни в семь вечера, ни в десять, ни ночью. Не появился он и под утро. Вскоре стало известно о беде. Накануне вечером мужчина вышел с работы и, действительно, отправился в магазин. Но у него схватило сердце, и он упал на землю. Прохожие доставили Виктора в больницу, где он умер, так и не придя в себя. *** После долгих лет вдовства Люба вышла второй раз замуж. Станислав Чупатов был ответственным и серьезным человеком. Он стал заботливым, внимательным отцом Тане, заботился о Любаше и был на хорошем счету на работе. У супругов появились общие дети. Когда Тане было двенадцать лет в семье родилась Ольга, а еще через год Степан. Все они жили дружной семьей. Люба давно уже одевалась в строгие платья и солидные костюмы. Учителю полагалось выглядеть так, чтобы вызывать уважение. Куда бы она могла пойти в легком воздушном платье? В магазинах появились красивые платья для девочек. Любе хотелось наряжать дочку, но Таня не проявляла особого интереса к нарядам. Девочка занималась спортом и предпочитала брючки, шорты. Единственным платьем, в котором можно было увидеть Таню, была школьная форма. По разным причинам семья никак не могла выехать на море. То отпуск не совпадал у супругов, то у Степки ветрянка, то у Любы заболела мать. Но однажды Стас заявил о том, что летом их семья непременно отправится на курорт. - В этом году меня ничто не остановит, - твердо произнес мужчина, обнимая жену, - моя жена еще ни разу в жизни не видела Ялту, разве так можно? Любаша рассмеялась. Она и сама была не прочь понежиться на морском бережку. И ребятам полезно будет погреться на солнышке. - Можно начинать собираться? – весело поинтересовалась жена. – Отпуск через два месяца, нам пора хотя бы купить чемодан. Стас кивнул. Он сказал, что чемодан купит завтра. А пока… - Любаш, я не знаю, понравится ли тебе эта вещь, - со смущением произнес мужчина, - но я увидел это в магазине и решил, что обязательно хочу поехать с тобой на море. Люба была заинтригована. Что же такого её муж увидеть в магазине, что заставило его задуматься о поездке на курорт? - Оно было на манекене и не продавалось, - сказал Стас, - но ты же знаешь меня. Если я захочу, никакая продавщица меня не переспорит. Пришлось даже позвать заведующую. - Стас, я не понимаю, - растерянно произнесла Любаша, - покажи уже, что ты там купил? Муж протянул Любе сверток. Почему-то ее руки задрожали, хотя она понятия не имела, что внутри. Непослушными пальцами распаковала она упаковку, и на ее руках оказалось прелестное светло-зеленое платье из легкой воздушной ткани. - Платье из ситца, - прошептала Люба, и в глазах ее появились слезы. Да как же это могло случиться? Она столько лет мечтала о нем, плакала… Порой Любаша находилась совсем близко к мечте, а потом мечты рушились. Сколько раз она уже могла купить или сшить его? Но почему-то такое простое желание много лет оказывалось недоступным. - Ты постоянно в строгом костюме, много работаешь и очень устаешь, - улыбнулся Стас, - а дома удобный халат, и снова у тебя работа, только по дому, забота о нас. А я хочу увидеть тебя легкой, порхающей… - Обязательно увидишь, - тихо произнесла Люба, смахивая слезы. Стас был немного смущен. Он не мог понять, почему его простой подарок привел жену в такое волнение. Но он видел, что платье безумно понравилось Любаше. *** Платье пришлось Любе впору. Оно совсем не походило на легкое ситцевое чудо из ее старой детской мечты, и все это было именно оно! Любаша постоянно трогала его, гладила. Порой ей казалось, что ткань пахнет как во времена её детства, когда она и сестры были совсем юными, и был жив отец. Всей семьей Чупатовы отправились на море. С радостью Люба надевала светло-зеленое платье из ситца. В нем она чувствовала себя легкой, совсем юной, будто не было за плечами долгих лет войны, тяжелой работы, вдовства и тревог. Рядом с ней был любимый человек и дети. Может быть, платье из ситца и не было уж так сильно ей нужно. Однако, дотянувшись до мечты, Любаша вдруг поняла, что стала по-настоящему счастливой. Автор: Хельга.